Даже Беликова в свой кабинет попасть не сумела. Возле лифта в пальто стоит. Губы поджаты, на лице пятна красные, молнии зеленоватые сдерживает в глазах. Рядом с ней — Шурочка Волкова, сменный мастер. Та чуть не плачет. Неопытная еще. Неделю всего работает.
А резчики бумаги уже флатарезки свои заправили, вечно они на час раньше приходят, черти, — сейчас запустят машины, защелкают в двенадцать ножей, заурчит все в цехе, и ровно через сорок минут потоком пойдут столы — новые столы дневной смены.
Трещит телефон.
— Да! — кричит Роза Петровна в трубку. — Слушает Беликова!..
Селиванов уже врубил флатарезку, и из-за шума телефонный разговор слышен плохо.
— Да погодите вы жаловаться! — кричит кому-то Роза Петровна. — Нечего тут жаловаться, тут диспетчер вам не помога… Все правильно, да… Сейчас начнем подавать… Ладно, ладно… Возчика у меня вчера не было вечером. Ага… А у вас всегда все в порядке?
Все ясно: это, значит, из печатного цеха трезвонят. Нет у них, видно, запаса бумаги. Нету. Остановятся машины хотя бы на двадцать минут — голова полетит у Розы Петровны. Снимет голову ей начальство, как пить дать снимет… Словом, катастрофа — она и есть катастрофа.
Вот тут-то на Веню Пекелкова и снизошло вдохновение.
— Роза Петровна! — тоже закричал он, едва разобравшись в ситуации. — Открывайте лифт, а я — мигом…
Старенькая лифтерша тетя Зина уже протискивалась бочком к дверям лифта, но и лифт, оказывается, нельзя было открыть, так как одна его дверка была прижата высоко нагруженным столом с «камой». Веня плюнул тогда на переодевание, пиджак только скинул, выкатил у Селиванова из-под носа запасную тележку, быстро подвел ее под стол и вдруг резко, каким-то неощутимым рывком, выхватил его из утренней неподвижности.
Прянул назад, на полметра. Тетя Зина мигом дверки лифта раскрыла, развела их по сторонам и едва успела отпрыгнуть, как Пепелков прогрохотал мимо нее с телегой в железное чрево, задвинул за собой решетку и был таков…
Выгрузился он в печатном цехе и сразу — к возчику, к Феде:
— Выручай, Федя!.. Прими пяточек столов, а я снизу их затолкаю…
— Идет, — соглашается Федя. — Сто пятьдесят!
— Будет! — отвечает радостно Пепелков и, захлопнув лифт, через мгновение проваливается с телегой в свои владения.
А во владениях его, в цехе то есть бумажном, дым стоит коромыслом. Скоро, глядишь, Селиванов стол снимать будет, а там и у Кати, и у Людки столы подойдут, — место тогда давай, отправку давай!..
Роза Петровна мигом одобрила Венину инициативу — закинуть в печатный пяток столов, без накладных — первые попавшиеся, без разбора. На время, конечно. С возвратом. Только чтоб место освободить.
И пошла работа, поехала!
Ручку телеги — на себя, рывок! Стол приподнялся — и в лифт его разом, да об заднюю стенку слегка пристукнуть, чтоб бумага лучше «столкнулась». С тетей Зиной его — наверх; а там Федя уже караулит у двери — вытащит. Сто пятьдесят ему, паразиту, придется в обед покупать… Хотя, эхма, — рывок! — до обеда еще — рывок! — дожить надо.
А пока лифт идет наверх и обратно, здесь можно еще успеть кое-какие перестановки сделать: этот стол — сюда, этот — сюда, эти два — к самому выходу, ничего — потом дорогу освобожу. В общем, не работа, а игра в «пятнадцать». Нужного порядка столов можно добиться только десятком перемещений. Пот прошиб, когда стол с «финской» бумагой оттаскивал от гильотины. Бумага эта коварная — гладкая, скользкая очень, и на любой выбоинке в полу можно стол запросто развалить — так и брызнут тогда листы веером по проходу, а уж это ЧП, потому что собирать их бесполезно: поналипнут песчинки, соринки разные, а в цехе цветной печати никто такую бумагу заряжать в машину не станет.
А вот наконец и к «неманской» бумаге пробился. Эта уж нужная, прямо к машинам, без промедления.
Шурочка Волкова бежит через цех с накладной. Сунула ее меж листами:
— Пошел!
Так. Все правильно: «неманская», пять тысяч, к двадцать первой машине…
Феде — отбой. Хотя нет, пусть еще подаст на возврат те столы, что в спешке в начале смены ему закинули. И еще: не забыть пустые столы собрать по всему печатному цеху, переправить их к себе, в бумажный, для флатарезок. И снова «неманская» — и к девятнадцатой машине, и к двадцать третьей, и ко второй, а там уж и двадцать первая опять подает сигнал — красная лампочка замигала.
Час прошел — словно в воду канул. На переходе в печатном схватил газировки стакан, сигаретку потянул два разочка и — вниз. Огляделся… Оба ящика с обрезками у гильотины доверху полные. Жора Эдемский (вот фамилию дал бог мужику, каждый раз удивляется Пепелков), так вот Жора уже обрезки эти прямо на пол кидает, угол весь завалил. Срочно вывозить надо… А в ворота цеховые опять не пройдешь — свежие рулоны бумажные привезли, восемь штук, скинули как попало. Та-ак… А мы — через боковую дверку, через входную, проскочим… Хотя нет, там порожек высокий, ящик на колесиках не пройдет. От зараза!.. Ну, ладно. Досточки две положим на порожек — как рельсы. Р-раз! — и на улице. Теперь бегом — в угол двора. Там, под навесом, весь в облаке белой пыли, кипы пакует из обрезков дружок Пепелкова, Капрал. Пресс у него кряхтит от натуги, хлопья бумажной пыли повсюду — и на вытяжных трубах, и на перекрытиях деревянных, и на полу. Сам Капралов будто в снегу — даже брови седые. Вдоль стены огромными черными буквами — надпись: «Не курить!» И никто не закурит, будьте уверены, ближе сорока метров от места паковки, потому что пыль эта белая, которой насыщен воздух, с виду — снег, а по сути — порох.