Вот он с ходу, с порога:
— Привет поколению! — и, конечно, руку в карман. За гостинцами, значит. Там, в кармане, то вафля, то пряник какой, то пара конфет…
Детский народ мигом забегал, засуетился, задумчивость как рукой сняло. Это ж надо — папка пришел!
Павлика, ясное дело, к потолку кинуть, повыше. Он ногами дрыгает, вырывается вроде, но это — для виду. Нравится ему… Аленке тоже привычно — потрепал по лохматым, по вьющимся волосенкам. Девка уже большая: брата иной раз по утрам в садик водит. Подрастает, гляди, поколение-то, а?
Анна с кухни выходит, в фартуке каком-то немыслимом: и кружавчики тут, и петух на кармане… И когда это она все шить успевает?.. Сама-то еще ребенок. Смотрит просто как-то, понятливо: вот всегда бы, мол, так-то…
А в глазах все равно тревога, будто зябко ей в этом доме и неуютно. Не идет, не здоровается, смотрит только и смотрит. И у Пепелкова по спине пробегают мурашки: вот ведь до чего запуганная жена-то… Будто крылья подрезаны.
«Нет, довольно, — думает Пепелков. — Хватит… Надо тылы подтягивать, оторвался… Все-таки семья, дети…» И это решение, приходящее в сотый раз, кажется ему бесповоротным и ясным. Ведь кому другому, а ему объяснять не надо, откуда берется тревога, отбивающая порой у Анны всякую охоту пораньше детей из садика забирать. Вон уже Павлика в круглосуточную группу перевести хочет… Это из-за него, Пепелкова, из-за разнузданной его, несуразной жизни. Вот и сейчас — смотрит она, как радуются дети, а сама думает, поди, все о том же: что-то, мол, послезавтра будет?.. А ведь послезавтра известно, что будет. Послезавтра — аванс…
Да, действительно — хватит, решает окончательно Пепелков, переодевая брюки. В этом месяце у него прилично выходит. Семьдесят пять обещала выписать Роза, а может — все восемьдесят. А восемьдесят рублей это все-таки деньги…
Ну, понятно, у Людки занимал треху, у Кати — пятерку, у Хохла — рубль… Вроде и все… Мелочь это. Какой же мужик без долга, живые же люди…
Так… Семьдесят рублей остается… А? Вот кину их на стол — горести все и отхлынут. Анна денежку любит. Подойдет, неторопливо так, будто нехотя… Подумаешь тоже! Обычное дело, чего тут. Мужик получку принес… А как же иначе? Факт!
Пепелков посмотрел на себя как бы со стороны, полюбовался немного. Порядок. Мы вам не какие-нибудь там одесские фрайера с Дерибасовской, мы семью обеспечиваем.
Он огляделся.
Старенькая кушетка, на которой они спят вдвоем с Анной, детские кресла складные, шкаф с торчащей газетой (У средней дверки петля оторвана, так приходится прижимать газетой), стол посредине комнаты, зеркало и вешалка у дверей…
— Эхма, — вздохнул Пепелков, сел у самого окошка на тихонько скрипнувший стул и закурил.
Анна поглядела на него и, ничего не сказав, скрылась за шкафом, застучала машинкой — шьет.
Пепелков посмотрел в окошко, вздохнул, погасил сигарету. За окошком осень, вечерние сумерки, тишина. Люди по домам разошлись, только очередь у пивного ларька живет особой своей, постоянной жизнью. С самого утра до позднего вечера вечно тут толпится народ. Мужики, которые уже с кружками, отходят в сторонку — по двое, по трое. Самое тут и потолковать, а где же еще-то?.. Кобры очкастые, подстилки, нижние половицы, как любовно называют жен своих мужики, гостей таких принимать не любят.
У кого рыбка есть какая — разламывают на всех, и уж тут столько рук тянется, что хозяину остается порою либо хвостик шершавый, либо головка жестяная с матовыми дробинками соли… Кто-то тут же «соображает». С оглядкой, конечно… Вон и поллитровка пустая пошла в ларек. У Тамары даже и дверь приоткрыта для подобной оказии.
— Только стаканы верните, бесы, как положено, а не то следующий раз… Я тебе, тебе говорю?
— А что будет, ежели не секрет?
— А вот кружкой тебе по кумполу будет, а не стакан!
— Ладно, — сыто и хмельно улыбается высокий чернявый парень в синей спецовке и подмигивает товарищам. — Плескани-ка еще кружечку, тепленького.
Это Шмага, постоянный клиент.
— Иди, иди, — ворчит Тамара. Она сердито кидает в тарелку чью-то протянутую в окошечко мелочь. Очередь тоже заколыхалась, засопела сердито, и кое-где задымились уже не слишком настойчивые, беззлобные голоса. Не пускайте, мол, его, которые впереди, чего смотрите?
— Повторяю! — солидно говорит Шмага.