— Давай!
Но договориться до чего-то конкретного они не успели Распахнулась дверь, и Капралова попросили войти.
8
Оставшись один, Пепелков посмотрел на своего товарища по несчастью. Лицо Груздева ничего не выражало, хотя с виду он был довольно забавен — сутулый, с удлиненным лицом. В другое время, где-нибудь у ларька, Веня мигом нашел бы с ним общий язык. Он уже было повернулся к нему, но на лице Груздева появилось в это самое время такое искреннее, такое глубокое выражение боли, что Пепелков счел за лучшее отвернуться.
«Переживает, — подумал он. — Тоже, видать, звоночек раздался… Хотя в таком возрасте уж, наверно, «завязывать» смысла нет». Груздев скользнул по нему ровным, потушенным взором, потом заложил руки за спину и уставился в пол.
«Да, — сказал себе Веня и вздохнул. — Сейчас самое время… Самое то… Или, в противном случае, Анку надо освобождать».
Он вспомнил, как три недели назад жена буквально вынула его из милиции. В слезах прибежала утром, чуть свет, на Турбинную, а он в камере, возле сержанта дежурного, через глазок дверной на мир смотрит… Подошла, сержант сразу же отвернулся, будто случайно. Словно знал, что она первым делом сигареты и спички сунет… А потом — сразу:
— Что у тебя?
А у него что?.. Двести шестая, часть первая, как сказал лейтенант. Столик перевернул, посуду побил… А в остальном вроде все хорошо…
— Э-эх!..
Прошла в кабинет, минут через пять выбежала, снова к глазку:
— Малышева телефон помнишь?
Во дает!.. А что Малышев ей?.. Хотя, стой — тетя Соня ведь у него там, в этих самых «Трех мушкетерах», официантка… Точно: вчера ее не было…
В общем, крикнула Анна: «Тихо сиди!» — и бегом на улицу, только дверь хлопнула.
Через час приходит делегация из столовой: тетя Соня и вторая — это она вчера протокол подписала… Что там у них теперь в кабинете?.. А сердце стучит, и такое самочувствие скверное, сплошь какая-то нереальность, будто не ты тут сидишь и не твоя судьба решается там, за дверью…
— Пепелкова ко мне!.. — Это голос из кабинета.
Так… Сейчас расстреляют… Не обмочиться бы только со страха…
— Сержант, разреши — зайду в два нуля…
— Заходи.
Смеется сержант. Вот бы деру сейчас дать отсюда… А что? Вон дверь, рядом… Жена, правда, в залоге… Свидетели опять же…
— Да иду я, иду… Полную ночь терпел!
— Так… Здравствуйте…
— Вот что, Пепелков, — сказал полный седой человек в очках, с погонами капитана, протянув бумаги розовощекому лейтенанту. — Считай, что тебе на этот раз повезло…
Господи, неужели пронесет?.. Стукнуло что-то в голове, аж в висок ударило…
— Эти вот милые гражданки, — продолжал капитан, — выразили огромное желание забрать назад протокол… Так что можешь продолжать ходить к ним в столовую… Базарить там, столы опрокидывать… Витрину можешь разбить… Им, видишь ли, все равно. У них, оказывается, столик этот был шаткий и чуть ли не сам упал. Так что гуляй!
Пепелков проглотил слюну.
— Но смотри, — сказал капитан. — У меня в районе таких, как ты, не так уж и много. И все вот тут, в этой книжке… — Он глянул в глаза Пепелкову, тот потупился. — Три вытрезвителя у тебя за год, прогулы… Я уже на работу звонил… И жена жалуется… Честно говоря, хочется мне тебе сунуть пятнадцать суток, чтобы подумал… Опять же, жалко детей: полмесяца семья без зарплаты. Странно, что они тебя еще терпят… — Он поправил очки.
— Совести совсем нет у мужиков, — сказала вполголоса тетя Соня.
— Тихо! — сказал капитан.
Тетя Соня притихла, вторая официантка ткнула ее локтем: сиди, мол.
— В общем, решение наше будет такое, — заключил капитан. — Ставим тебя на учет в алкогольный диспансер… Знакомое заведение?
— Пока вроде нет, — неуверенно сказал Веня.
— Ничего, познакомишься. Жди повестку… А пока — распишись: здесь и здесь… Это с тебя за сегодняшний ночлег, за наши перины… И на работу я к тебе зайду. Может, сегодня же, — пообещал капитан.
На часах над головой капитана было начало двенадцатого. «С обеда выйду сегодня, — подумал Веня. — Вечером отработаю…»
Он за все это время, что стоял в кабинете, ни разу не взглянул в сторону Анны, но присутствие ее ощущал каждой клеточкой тела. Жутко, в общем-то, было ему, тридцатилетнему здоровому человеку, стоять с виноватым видом перед этим столом, перед этими женщинами — чужими, но такими притихшими и испуганными, перед Анной, которая то и дело доставала из сумочки платок. Тяжко было и стыдно — до спазма в горле, нехорошо…