На следующий прием в назначенное время Пепелков не явился. Не было его восемнадцатого апреля ни на работе, ни дома…
16
Где она, интересно, помещается в человеке, эта самая сила воли? Что это вообще за сила такая, о которой долдонят нам с детства матери наши, просыпаясь по утрам в холодном поту от одних воспоминаний о наших проделках?
А ведь покоится где-то она, сердечная, — в темных глубинах подсознания, что ли… Где-то пребывает она в запасниках организма, да и то, видно, чаще спит, чем бодрствует, ибо дуростей и неразберихи в самых обычных наших делах житейских пока еще хватает с лихвой.
Вот, к примеру, встать тебе положено в шесть утра. Помахать гантельками, позавтракать надо, детей в садик забросить, в семь пятнадцать приступить к подаче бумаги. После смены, с шести до восьми, ждет тебя на Валовой улице миловидная сестра медицинская Галя, о которой ты начинаешь помнить уже с обеда. Два часа после смены — законное твое свободное время. Можно, конечно, детей забрать пораньше домой, но тогда в одну сторону, до Валовой, придется два конца делать, а это уж явно не то… Пусть Анка сама заберет их сегодня, а ты имеешь право и отдохнуть: день был нынче горячий, столов много, до сих пор еще плечи ноют и ладони горят, натертые рычагами.
Стало быть, прогуляться надо, кружочек небольшой совершить. Вначале по набережной, потом краешком стадиона и через парк пешочком туда — прямиком в покои Игоря Павловича.
В парке уже весна вовсю полыхает, листья проклюнулись, по лужам ветер сор прошлогодний гонит. Женщины пальто распахнули, круглые коленки подставляют первому солнцу. Малыши, что постарше, запруды на лужах делают, и вечные корабли деревянные терпеливо уходят вдаль под промокшими газетными парусами.
А вот и скамейка знакомая, в стороне от центральной дорожки. Старухи и мамаши с младенцами обходят ее стороной, хотя делом народ тут занят вроде бы невинным: не в карты, заметьте, режутся и не в домино, а в шахматы играют. Правда, на «интерес»…
— Веня! — кричит кто-то из группы болельщиков, разглядев еще издали Пепелкова. Это Гена Приказчик, вечный арбитр всех турниров, он же хранитель банка и свидетель пари. Доска шахматная тоже, кстати, принадлежит ему. Он хранит ее в большой хозяйственной сумке, где всегда найдется граненый стаканчик, и кусочек сальца, и огурец. В эту же черную сумку уходят и пустые бутылки. Гена сам не играет, но у скамейки проводит все свои свободные вечера, потому что полстакана от проигравшего — это его законная доля.
— Сколько лет, сколько зим, — говорит Пепелков, подходя к скамейке и оценивая с ходу позицию на доске. Его шумно приветствуют, просят угостить сигаретой, приглашают занять очередь.
— Веньке я свою уступлю, — говорит худощавый однорукий мужчина в синем плаще, — надо этого товарища высаживать, а то он уже двоих наказал…
Веню здесь ценят и уважают — за его прежние шахматные победы, за веселый характер, ну и главное, конечно, за доброту: выиграв бутылку, он обычно пускает ее по кругу. А играет Пепелков почти что профессионально, недаром же с ним занимался когда-то знаменитый гроссмейстер Лыков, о котором ходило столько легенд.
Приказчик уже успел шепнуть однорукому: Венька-то, мол, лечится, уже третий месяц… Интересно, мол, испытать-то — будет пить или нет?
Любознательные ребята, все-то им интересно…
За доской сидел незнакомый Вене усатый дядька, в нейлоновой куртке и серой фетровой шляпе. При деньгах, видно, фрайер… Немного подумав, он передвинул ладью, и противник сдался. Приказчик засеменил в гастроном.
Пепелкову с новым человеком всегда было интересно играть. Он разворачивал фигуры с таинственным видом, стараясь захватить центр и расчленить оборону противника. Просыпалось какое-то забытое, вечно подавляемое чувство азарта, подступало вдохновенное ожидание торжественного момента, когда сломлена будет чужая воля. Степа, как звали усатого, сразу почувствовал сильную руку. Пепелков играл, как плясал: легко и непринужденно. А Степа был в компании человек новый, и ему хотелось скорее здесь утвердиться. Поэтому, когда Приказчик принес выигранную бутылку, он сразу налил полный стакан и протянул его Вене: