— Никто нас нигде не ждет! — вырвав руку, крикнул Векшин. — Небось нас он не слышал, а когда ему суют со всех сторон, чтобы было чем опохмелиться, он нос не воротит…
— Да рази я на твои опохмеляюсь, подлюга? — рванулся к нему паромщик, давя на клеенке огурцы, опрокидывая консервные банки. — Я три раза на фронте чиненный! Я кровь проливал!.. А ты! Ты — материно молоко на губах не обсохло!.. Это что ж получается, граждане? Он трудящий, а я, выходит, контра?
Его держали за руки, а Николай обнял его ногу и висел на ней гирей.
— Бросьте, Евсей Кондратьевич! — вежливо уговаривал смуглолицый и вытирал беретом вспотевший от волнения лоб. — Ну, брякнул не подумавши… Мальчишка!
— А может, дать ему по сопатке? — почти плача, вопрошал паромщик и крутил головой. — Центральные мужики! Могу я ему испортить карточку, чтоб знал другой раз, как обзываться, а?
— Оставьте! — увещевал «профессор». — Попадете оба в милицию, а с вас же возьмут штраф, потому что с него взять нечего — отсидит сутки в карцере… И потом латинское правило гласит, что ни одно благодеяние не остается неотомщенным.
— Ну ежели есть такое правило, то ладно! — смирился паромщик. — Ведь что обидно — на чужие пьет, дармоед, а тут же и гадит!
— А зачем к тебе люди ездят? — не унимался Векшин. — Чтобы ночью сетями на реке шуровать, браконьерничать!.. Охота еще не разрешена, а они тут как тут, с собаками! Им, значит, все можно?.. Да?
— Скажите — откуда такой хлыщ?! — вспылил отставной.
— Да с училища, из-за реки! — паромщик махнул рукой в наглухо закрытую туманом луговую даль. — Ну никакой в ем тактики — свинья свиньей!.. Правда, и у свиньи один раз в году бывает праздник, надо ей в грязи поваляться! — Он понизил голос и, словно уговаривая курсанта, добавил с тихим укором: — Да ты знаешь хоть, с кем рядом сидишь-то! Они же из тебя коровью лепешку сделают, ежели осерчают!.. Уймись, окаянная твоя душа!
— Шиш вам — вот! — Векшин пытался сложить из пальца фигу. — Испугался я вас!.. Весь дрожу!.. Чихал я на вас!
Задохнувшись от гнева, весь багровея, военный вскочил и с минуту не мог выговорить ни слова, точно потерял дар речи.
— Да как ты!.. Прохвост!.. Да как ты смеешь! — Он рванул вдруг ворот кителя, словно ему уже нечем было дышать. — Вот уж до чего дошли! И подумать только — будущий офицер! Да они же все развалят — такие вот! Все пустят к чертям собачьим!.. Но мы им не позволим!.. Не выйдет!..
— А у вас что выйдет? Ишь, раскукарекался! — почти не держась на ногах, тянул Векшин. — Хочешь, чтоб я тебя боялся? Умирал со страху, да?..
— Мол-ча-а-ать! — рявкнул что есть силы военный и, подскочив к курсанту, занес руку, чтобы ударить, но лишь секанул ею воздух и жестко скомандовал: — А ну — стоять смир-р-рно-о!
Каргаполов вздрогнул, посмотрел в бледное лицо товарища, хотел поддержать его за спину, чтобы он не упал, но тут же отступил, поражаясь происшедшей с Векшиным перемене. Тот вдруг качнулся, вытянул руки по швам, козырнул, хотя пилотка валялась у его ног, и остолбенело замер.
— Завтра же поеду к вашему начальству! — выкрикивал отставной. — Гнать надо таких из училища! Чтоб духу их не было в армии!..
— Я б таких паразитов в люльке душил! — сплюнул паромщик. — Произвел бы ему весь анализ — мочу проверил, кровь, дерьмо, и ежели не подходит, чтоб человек из него вышел, то укол ему в задницу — и пускай дует к богу, ангелом в рай!..
Векшин все так же молча вытягивался и пытался лишний раз вскинуть руку к виску, чтобы отдать честь.
«Он, кажется, совсем очумел! — подумал Иван. — И когда он успел набраться? Хотя мы ведь побежали не поев…»
Стоило ему положить руки на плечи Андрея, как Векшин стал оседать на траву, и, если бы Иван вовремя не поддержал его, он бы рухнул, как подрубленное дерево. Не прошло и минуты, как он уже мертвецки спал, разбросав в стороны руки. Иван растерянно и виновато посмотрел на всех.
— Простите… — Он с трудом подыскивал слова, чувствуя, как пылает лицо. — Он неплохой парень, честное слово. Он скоро кончает училище! Не портите ему жизнь!
— Значит, пускай он другим ее портит?
— Но он же никому вреда не сделал! — вступилась за курсанта и Катя. — Ну, наговорил всякой чепухи! Неужто вам легче будет оттого, что его из училища выгонят?
— Но согласитесь, что прощать всякое хулиганство… — насупившись, отвечал военный. — Всему есть предел!
— И вы будете считать себя правым, потому что сумели показать ему кулак? — тихо и удивленно спросила Катя. — Да разве он станет лучше оттого, что вы пристрожите его на всю жизнь?