мужчины первыми упали, после них
в лес или в воду рухнули все дамы,
вслед за хозяевами лыжи яркие свалились сами.
Когда спускались мы, остановились у ручья.
В прозрачных водах озера, - но странно,
все четко было видно с высоты такой,
скользили миллионы золотых и
серебристых рыбьих плавников
напомнили мне сперму что стремится
попасть мне в матку. Как Вы думаете, я
не слишком сексуальна? Иногда
я кажется помешана на этом, Бог ли захотел
наполнить воды бешенством сплетенных тел
плодами виноградную лозу, и финиками пальму,
заставить буйвола тянуть упрямо
за грушей выю, персик трепетать,
когда доносится знакомый смрад
быка, и солнце бледную луну извечно покрывать.
Ваш сын сломал мою стыдливость в буйном раже
самца. Великолепный персонал.
служил в отеле. Никогда мы не встречали
такой внимательности, телефоны не смолкали
ни на минуту, как звонок в приемной,
пришлось им отказать в приюте новобрачным,
как только паковались люди, вместо
уехавших по дюжине гостей здесь появлялось, место
какое-то нашли для пары что рыдали
из-за отказа, а на следующую ночь
раздались крики, девушка рожала, чтобы ей помочь
и горничные, и официанты суетились,
с бельем нагретым все сновали взад-вперед.
Сгоревшее крыло отстроили так быстро
весь персонал участвовал, однажды поутру
когда лицо в подушку спрятав, выпяченный зад
подставив, чтоб в себя его принять
удары, начала я влагой истекать,
почти в экстазе, кто-то тихо по стеклу поскреб,
веселый повар, стену покрывал он краской новой,
расплылся весь в улыбке, и, пунцовый,
нам подмигнул, мне было одинаково приятно
и сына Вашего, и повара в себя принять,
готовил он отменно мясо, сок его
такой же свежий, было хорошо
почувствовать, что часть тебя принадлежит другому,
нет места черствости и эгоизму в белом
отеле где ласкают волны осыпь гор,
и лебеди, что нежат свой убор,
на их вершинах, так чисты, что серым
ледовый панцирь кажется, слетают
меж снежных пиков в озеро опять.
II "Гастейнский дневник"
Она наткнулась на выступающий корень дерева, упала, поднялась и снова бросилась вперед, не разбирая дороги. Бежать было некуда, но она все равно бежала. Позади все громче раздавался треск палой листвы под ногами преследователей, ведь они мужчины и двигались быстрее. Даже если удастся добраться до края леса, там тоже наткнется на солдат, которые ждут, когда она покажется, чтобы застрелить, но и несколько мгновений жизни казались драгоценным даром. Однако они не помогут. Спастись невозможно, разве что превратиться в одно из этих деревьев. Она охотно отдала бы сейчас свое тело, полнокровную человеческую жизнь, чтобы застыть здесь и смиренно существовать, стать домом для пауков и муравьев. Солдаты прислонят к её стволу карабины и полезут за сигаретами. Пожмут плечами, исчерпав легкую досаду, скажут, Всего одна сбежала, ничего страшного, и разойдутся по домам; но она, дерево, преисполнится счастьем и листья её воспоют благодарность Господу, а солнце тем временем в последний раз сверкнет сквозь ветви и опуститься за лесом.
Наконец, она рухнула на жесткую землю. Пальцы наткнулись на что-то холодное и твердое; расбросав листья, она увидела стальное кольцо люка. Заставила себя встать на колени, взялась за него и потянула. Только что вокруг стояла тишина, словно солдаты прекратили поиски, но сейчас снова затрещали кусты за спиной, совсем рядом. Она вложила все силы в последний отчаянный рывок, но люк не поддавался. На жухлые листья легла чья-то тень. Она закрыла глаза и стала ждать, когда вокруг все взорвется. Потом подняла голову и увидела искаженное испугом детское лицо. Как и она, мальчик был обнажен, из сотни порезов и царапин струилась кровь. "Не бойтесь, госпожа, - произнес он. - Я тоже живой". "Тихо!" - сказала она ему. Люк не поддался ни на миллиметр. Она велела мальчику вместе с ней ползти в густой подлесок. Возможно, солдаты примут кровь на их спинах за красные пятна на пестро окрашенной листве. Но тут же почувствовала несильный, почти осторожный толчок в плечо: одна за другой, в неё впились пули.
Ее тихонько тряс контролер, и она, извинившись, стала возиться с запором сумочки. Как глупо, он не поддавался, словно стальное кольцо люка во сне. Наконец, раздался щелчок, она нашла билет и протянула контролеру. Он пробил в клочке бумаги дырку, отдал ей. Когда дверь вагона закрылась, она одернула на себе платье в черно-желтую полоску, приняла более приличествующую даме и удобную позу. Быстро посмотрела на сидящего напротив военного, - он вошел в купе, пока она спала, - поймала ответный взгляд, почувствовала, как лицо заливает краска и стала рыться в сумочке. Она успела заметить, что у юноши, с которым только что спала (в переносном смысле) изумрудные спокойные глаза. Она подняла свой томик и снова углубилась в чтение. Время от времени бросала взгляд из окна и улыбалась.
Все здесь умиротворяло: мерный стук колес по шпалам, шуршание переворачиваемой страницы, шелест газеты в руках попутчика.
Молодой человек не понимал, как можно радоваться, глядя на бесконечную унылую серо-коричневую равнину за окном вагона. Она улыбалась не своим воспоминаниям или в предвкушении чего-то приятного, созерцание пейзажа доставляло ей явное удовольствие. При этом её привлекательное, но несколько увядшее лицо совершенно преображалось. Она казалась чуть полноватой, однако с хорошей фигурой.
Одна из улыбок превратилась в зевок, она сразу подавила его. "Хорошо выспались", - заметил он, опустив газету на колени, компенсируя небольшую дерзость дружелюбной улыбкой. У дамы покраснели щеки. Она молча кивнула, снова бросила взгляд за окно. "Да, - произнесла она наконец. - Хотя скорее умерла, чем спала". Ответ сбил его с толку. "Все эта жара, ни капли дождя", - продолжила она. Он откликнулся: "Да, вы совершенно правы". Он не знал, как продолжить разговор, и она вновь взялась за книгу. На несколько минут углубилась в чтение; потом в очередной раз подняла глаза к окну, и вид иссушенной равнины за проносящимися мимо телеграфными столбами снова вызвал улыбку.
"Интересно?" - он указал на книгу, лежащую на коленях дамы. Она молча наклонилась вперед, протянула её спутнику и осталась так сидеть, не выпрямившись. Он озадаченно разглядывал черные и белые пятнышки, казалось, прыгавшие по странице в такт движения вагона, как полосы на платье незнакомки. Юноша думал, что увидит какое-нибудь легкое чтиво, слегка опешил и сначала, по какой-то неведомой причине, вообразил, что книга на тамильском языке. С языка уже готова была слететь фраза "Так вы лингвист?" Но тут он сообразил, что это запись какой-то музыки. Между нотами напечатаны фразы на итальянском, он взглянул на обложку (жесткий переплет затрещал под пальцами), увидел имя "Верди". Юноша возвратил ей книгу, объяснив, что не разбирается в нотах.