Ее звук слышался ему в шуме толпы на площади; в звоне конской упряжи и цокоте копыт по каменным плитам; в протяжных вскриках мандолины и звонком барабанном бое.
Ее черная крылатая тень носилась над Оганна-Ванком, отмечая своей печатью десятки и сотни мужчин и женщин, еще ни о чем не подозревавших. Война стучалась в двери и заглядывала в окна праздничных домов. Край ее красного плаща закрыл звезды, и они засветились пурпурным светом, пугая зверей и младенцев, еще не утративших способности прозревать очевидное. Она завернула в казармы на улице Мертвых Генералов и бесшумно пронеслась дальше, к королевскому дворцу.
Тоскливо и отчаянно взвыли собаки, оплакивая хозяев, но те не вняли предупреждению, радуясь празднику.
С печальным криком сорвались с деревьев вспугнутые темным призраком птахи, только-только устроившиеся на ночлег.
Но люди не чувствовали приближения беды и были вполне счастливы.
Картахаль мог бы сказать правду милой Лорне или тому веселому ваугу в зеленом шарфе с алыми птицами, поднимающему тост за то, чтобы жизнь приносила всем только радостные известия. Или этому чудаковатому милому старику в широкополой шляпе с золотой бахромой, который так увлеченно торгуется с уличным продавцом из-за сувоя яркой ткани. Мог бы послать кого-то за гармостом Бобадильей Хорном и Лио Бардонеро – но зачем?
Война уже накрыла мрачной тенью всю Медиолану, и оставалось только принять игру по ее правилам и попытаться опять выиграть в ней.
Снова сшибутся в лобовой атаке конники, сойдутся в схватке меченосцы, и огненный дождь прольется с небес горящими стрелами. И чей-то клинок сломается о щит; и чей-то друг бессильно повиснет на копье; и чей-то панцирь хрустнет под острым клювом бердыша; и чей-то предсмертный шепот уже никто не расслышит.
И снова будет громко кричать барабан, созывая последних оставшихся в живых Созидателей, собирая их вокруг рваного черного знамени с серебряным крылатым змеем:
– Бунда-хум! Бунда-хум!!! Бунда-хум…
– Паяцы! Паяцы приехали!
Праздничная толпа с радостным возбуждением кинулась туда, куда указывал глашатай.
Пестрые повозки с полосатыми шатрами остановились напротив королевского дворца. Еще никого не было видно, но уже звучала неистовая, веселая музыка, от которой ноги сами шли в пляс. Люди торопились и толкались, чтобы занять места получше и поближе к импровизированному помосту, и совсем не обращали внимания на высокого голубоглазого человека в белом балахоне и черно-красно-белом колпаке, на котором явно не хватало нескольких бубенцов.
Он стоял на самом краю площади, чуть в стороне от «Выпивохи». На его шее, на кожаном потертом ремне, висел широкий плоский лоток, на котором заманчивой грудой были навалены сложенные в конвертики крохотные кусочки пергамента.
– Счастливые билетики, – тихо произнес он, ни к кому, в сущности, не обращаясь. – Только счастливые билетики, не проходите мимо.
Голос у него был усталый, и даже тень надежды в нем не сквозила. Надежда хоть и последней, но тоже умерла, приблизительно неделю тому назад, оставив человека мыкаться среди пустоты и безнадежности.
На шее у паяца сидел сурок. Сурок был упитанный, юркий, с черными смышлеными глазками, но тоже невеселый. Он понимал, что дела у них с хозяином обстоят хуже некуда.
– Счастливые билетики, – вздохнул белый паяц.
Огляделся. И чего это он, собственно? Никто ведь не слушает.
Толпа пронеслась мимо, оставив после себя цветной шелестящий мусор, – все торопились на представление заезжей труппы. А счастья, видимо, никому не требовалось.
– Так, – обратился человек к сурку. – Стало быть и сегодня покупать не станут. Ну и что делать будем?
Сурок молчал.
– Что ж, – продолжал человек, словно не обращая внимания на то, что его собеседник молчалив – дальше некуда. – Пойдем отдыхать. Благо кабачок рядом. Я выпью за твое здоровье, ты сжуешь пару сухариков за мое. Ну, как тебе план? Я вижу, что нравится. А завтра мы снова попробуем… Может, завтра будет к нам благосклоннее?
И по его тону было слышно, что он в это совсем не верит.
А говорит просто так, чтобы утешить сурка.
В этот момент раздалось шипение и треск, будто застрекотали разом тысячи кузнечиков, затем что-то коротко свистнуло, пронесясь над головами людей, грохнуло, и ночное небо над Оганна-Ванком украсилось букетами разноцветных огней.
– Красивый фейерверк, – одобрил паяц. – Давненько я не видел ничего подобного. Хотя надо отдать должное старушкам звездам: даже в сравнении с этим великолепием они не теряют своей прелести и первозданной красоты.
Толпа на площади заорала, заулюлюкала и заплясала. В кабачке посетители принялись обниматься и церемонно чокаться друг с другом.
Картахаль улыбнулся Лорне и пригласил ее сесть с ним рядом, выпить стаканчик вина – все-таки праздник.
В маленьком домике под зеленой черепичной крышей на улице Пьяного Герцога (свое название она получила потому, что в конце Второй эпохи один из владетельных герцогов Де Корбей, будучи в сильном подпитии, самолично проложил эту улицу сквозь дощатую стену торгового склада, преграждавшую ему путь) плакала старушка в черном кружевном чепце.
Жизнь и смерть не танцуют в людском хороводе.
Им нет дела до наших печалей, как нет дела и до радостей. Мы рождаемся и умираем, когда придет срок, и выбран он не нами, а потому в праздничный и веселый канун нового года в этом доме стояла непривычная тишина.
Домочадцы ходили подавленные, заплаканные, тихие, как тени. На зеркала набросили белые покрывала. Стол, заставленный едой и напитками, смотрелся неуместно изысканно и пышно, и за него, разумеется, не садились, но, то и дело кто-нибудь украдкой подходил к нему и перехватывал кусочек-другой аппетитного поросенка или куриное крылышко, истекающее сладким медовым соусом.
Хозяин дома, Эгеде Фаррор, не проснулся нынче утром и теперь лежал на кровати, торжественный, нарядный, как и все в Оганна-Ванке сегодня, – но совершенно по другому поводу. Молодой кодарбинский священник, единственный, кого нашел в праздничный день хорарх соседнего храма, уже отчитал над ним молитву и готовился начертать на лбу покойного священные знаки, позволявшие ему беспрепятственно войти в небесную обитель, когда покойный внезапно вздрогнул, зашевелился, зашарил руками по кровати – и сел.
Котарбинец вскрикнул и отступил на шаг, крепко зажав рот ладонью. Разумеется, он слышал о таких неприятных казусах, но сам с ними не сталкивался и не знал, как поступать в подобных случаях. Звать гро-вантаров?
Домочадцы шарахнулись к дверям и столпились там, давясь и толкаясь, готовые в любой момент опрометью выскочить из дома. Старушка жена строго сказала:
– Ты не балуй, Эгги. Умер вперед меня, так теперь лежи, как все приличные люди. Нечего тут… И так тошно, мочи нету.
Мертвец широко открыл рот, и она ахнула, видя, что он силится что-то произнести. И вот так, сидя в постели, с закрытыми глазами и совершенно чужим, незнакомым голосом, Эгеде Фаррор трижды повторил:
– Он приближается! Слушайте, люди. Он приближается.
А затем рухнул обратно на подушки как бревно.
Котарбинец торопливо поцеловал знак Пантократора, висевший у него на шее на простом шнурке, и бегом направился в замок Эрдабайхе.
А за окном трещали и рассыпались по лиловому небу оранжевые, синие, зеленые, красные и желтые огни фейерверка, бросая разноцветные отблески на восковое лицо Эгеде; и соседи уже затянули торжественный гимн; и пробежала мимо дома веселая толпа молодежи.
В Медиолане наступил год 999-й, названный впоследствии Темным.
Часть 2
ВЕРНУТЬСЯ В БАЛАСАГУН
Неизвестно, входило ли в планы Пантократора либо иных божеств заселять Айн-Джалуту людьми, но сама здешняя земля, казалось, яростно этому противилась.
За хребтом Тель-Мальтола всего было в избытке и всего как-то чересчур.
Тут раскинулись бескрайние степи и необъятные пространства лесов; тут простирались болота и текли полноводные реки; тут возвышались зеленые холмы и лежали между ними в долинах глубокие озера.