В такой позе ее и застал Хохол. С годами он почти не изменился, разве что перестал брить наголо голову, носил короткий «ежик», кое-где уже поблескивавший сединой. Едва взглянув на закрытые глаза жены и на выражение ее лица, Женька сразу понял, в чем дело. Мышкины письма-дневники-отчеты всегда приводили жену в такое вот состояние прострации, они словно возвращали ее туда, на несколько лет назад, в то время, когда она была весьма известной в криминальном мире персоной и о ней постоянно ходили какие-то легенды – наполовину бредовые, наполовину правдивые.
– Мариш… Котенок, ну что ты? – Хохол опустился на колени перед креслом и взял жену за руки.
Марина встрепенулась, помотала головой, стряхивая оцепенение:
– А… это ты… зачиталась я, извини. Машка вернулась из N.
– Я так и понял. И чего она пишет?
– Ты садись, я вслух почитаю.
«Мы с Геной едва пробрались к могилам, расчистили все, цветы положили. Белые розы – на одну могилу и желтые хризантемы – на другую. Последнее заставляет меня содрогнуться, я просто физически не могу сделать этого, зная, что там, под плитой, совершенно незнакомый мне человек. Гена кладет цветы сам, ему тоже нелегко, я это вижу по его сжатым губам и прищуренным глазам. Но он, мужчина, не может позволить себе сделать то, что могу я, а именно – сесть на лавку и порыдать.
– Простынешь, – бурчит он.
(Лишь здесь, на кладбище, он всегда переходит на «ты», но как только мы садимся в машину – все, он опять на «вы» и зовет меня по имени-отчеству).
– Не простыну.
– Вставай, я сказал!
Очень содержательная беседа, главное – эмоциональная. Но приходится подчиниться – Гена товарищ решительный и жесткий, он даже Маринку ухитрялся построить, что уж обо мне говорить.
Кладбищенский сторож – все тот же, только уже совсем старенький, ему помогает внучка, здоровенная бабенка без возраста. На меня косится вопросительно, хотя Гену, кажется, знает. Сую деду деньги, он их даже не считает – трясущимися руками убирает в карман ватных брюк. Он знает, что денег я всегда привожу много, примерно десять-двенадцать его пенсий, поэтому никогда их не считает. Предлагает помянуть, но мы отказываемся.
– А я приму рюмочку, – кряхтит дед, мостясь на стул между окном и столом. – Хорошие люди были…
Меня подбрасывает от слова «были». «Был»! Был – Егор! А Маринка жива, жива! Черт, ну что такое, совсем нервы расшатались, пора бы привыкнуть уже, что все считают ее мертвой, а я не могу, не могу… Гена видит мое состояние, подталкивает к двери, а дед, выпив рюмку, пытается отчитаться:
– Ты, дочка, не сумлевайся, я доглядываю. Вот снег сойдет – все почищу, траву вырежу, мрамор весь отмоем с Ленкой.
– Да я не сомневаюсь…
– Главное – доверие! – одобрительно кивает старик, довольный тем, что я не спрашиваю, куда и как он тратит деньги.
Да мне это и не нужно, мне главное – чтобы все в порядке было с могилами, чтобы убрано, вымыто.
Наконец мы выбираемся из сторожки и идем к машине.
– Ген… а что, Племянник сюда не приезжает? – сей вопрос мучает меня постоянно, равнодушие этого… паразита меня просто убивает иной раз.
Вот и сейчас Гена молчит и только плечами пожимает. Все ясно…
Я порой Племянника ненавижу, у меня чешутся руки заехать к нему и дать по толстой наглой морде. Человек получил все, что имеет, только благодаря тому, что он родственник, а потом так быстро от всего открестился. Конечно, я могу позволить себе приехать в бывший Маринкин дом, вызвать Племянника и высказать ему все, что я о нем думаю. Но – толку? Не поймет, я уверена, Маринка живет не в России, здесь ее считают мертвой, и за эти годы Племянник привык к мысли, что всего в своей жизни он добился сам. Да пошел ты…»
В этом месте Хохол закатился злым смехом:
– Эх, Мышка – красавица! Знала бы она, сколько раз у меня возникало желание поехать и вогнать этого… твоего… племянничка в асфальт по самые колени! За то, что он…
– Хватит! – перебила его Марина. – Я запретила тебе обсуждать эту тему со мной. Хочешь поупражняться в злословии – позвони Мышке, с ней обсудишь. А мне он родственник.
«Вот противная баба! – с досадой подумал умолкший Хохол. – Как отрезала – запретила трогать зарвавшегося гаденыша. А ведь легко можно было его наказать, чтоб ему неповадно было. Расплылся, слизняк, подстелился под ментов, вот же урод».
Тема предательства единственного Марининого племянника Николая до сих пор была для Хохла острой, он никак не желал простить парню его поступка, не мог забыть, как тот запросто полил грязью свою считавшуюся мертвой тетку. Но Коваль категорически запретила мужу даже в мыслях строить планы мести, и ослушаться Хохол, как всегда, не посмел.