Зоори, зоори, магическое слово, магический ключ, магическое желание, магическое мещанство, магическая ностальгия, ностальгия по вечной клетке.
И в один прекрасный день в нашей клетке рождается ребенок.
9
Мои первые впечатления не такие уж и драматичные. Зато своей отчетливостью и неизгладимостью они затмевают более поздние воспоминания, по сути очень важные, значительные. Мои детские воспоминания так похожи на негритянские маски. Толстогубые, с прорезями для глаз, с гипнотизирующим выражением лица.
Разумеется, это чепуха — подлинность первых впечатлений. Скорее всего, это продиктовано нашим знанием, которое приобретается уже позже. Но и по сей день мне кажется, что я вдруг почувствовал в слепящей тьме; отныне я существую. Я, без тела, без пространства, вне времени, с единственным ощущением себя самого. Как будто я примитивнее любой амебы. Или, наоборот, я сам Господь Бог, парящий во мраке небытия перед сотворением мира.
Дальше следует Карлсбад, человек, горсть вишен. Перед Первой мировой войной наша семья провела одно лето на этом австрийском курорте. Мать с помощью минеральной воды пыталась избавиться от камней в почках. Я плохо помню Карлсбад. Родители накупили там цветных открыток и позже, показывая их мне, поясняли, в каких местах нам удалось побывать и чем мы занимались на отдыхе. И мне представлялось, что я вижу небесный простор, дам с перетянутыми талиями и в широкополых шляпах, грлубую гладь озера и красные лодочки, снежные конусы гор. Но и эти воспоминания свойственны амебам или новоявленному Богу. Зато поездка на фуникулере — совершенно реальна и не вызывает сомнений.
Мы поднимаемся вверх. В вагончике я сидел у окна. Помню вязание в руках матери, острые усы отца, отвесное падение елей назад. И остановку, и встречный вагончик рядом. В окне этого вагончика торчал человек. Лицо у него было красное, и он ел вишни точно такого же цвета. Я смотрел на вишни, а человек на меня. Тогда он протянул мне в окно две вишни и что-то сказал, видимо предлагая. Вишни блестели на солнце. Я взял их. Вагончики разминулись и покатили каждый в свою сторону. Человек — с грохотом вниз, мы — со стенаниями вверх. Две липкие, круглые, красные вишни, которые можно было съесть, лежали у меня на ладони. Я было сунул их в рот, но тут же вытащил.
— Ешь, — сказала мать. Но я все не решался и катал их между ладонями. Вишни были чудесные, хотелось на них смотреть; в то же время они были сладкие, тянуло отправить вишни в рот.
Уже не помню, как там все закончилось с вишнями. Помню только липкие руки, помню, как сжимал в ладонях две ягоды, помню покорность вишневой мякоти.
Потом врезалось в память ожидание. Мне было лет восемь. Дом наш стоял на окраине городка. Рядом дышали болота. Кочки и кривые березки; куда ни глянь — ельник; жалобные крики чибисов; туман, который не в силах растопить даже полуденное солнце. Туман висел над трясиной с лягушками, чибисами, трава вспыхивала зелеными бликами, словно отражаясь в зеркалах столетней давности. И если бы у нас на глазах среди этих болот возникла Золушка, никакого чуда, пожалуй, не случилось бы. Золушка — в перепачканных сажей, пропахших дымом лохмотьях, с корзинкой в руке, ищущая взглядом королевича, в красных башмачках, перемазанных болотной грязью.
Мой отец уверовал, что умеет штукатурить стены. Конечно, очень быстро грубая побелка пересыхала, трескалась, падала на пол геометрическими фигурами. Эти неправильные треугольники, квадраты, прямоугольники были моими самыми любимыми игрушками; из них я складывал стены замка для своей Золушки. Родители запирали меня в пустой квартире, а сами уходили на работу, они оба учительствовали в средней школе. Я в школу не ходил, меня готовили дома. В то время я сильно ослабел, у меня кружилась голова, и меня не пускали гулять одного.