Внезапный стыд охватил меня. Я поджал пальцы ног. А эта сцена на берегу моря! Бессильное величие! За окном маячили дерево и две звезды.
Сквозь жесть продраться было невозможно. Комната моя такая маленькая, а сам я — крохотный комочек, на который надвигаются громыхающие стены. Возвращается назад средневековье. Меня поместили в камеру пыток, стены ее вот-вот сомкнутся. Они медленно раздавят меня, и я еще долго буду извиваться в этой западне. Мир сжимался. Жестяные стены были совсем рядом.
Я выскочил из кровати. Подбежал к окну. Слава Богу, жестяная западня оказалась всего лишь деревом! Можно было разглядеть каждый отдельный листок. И великое множество звезд на небе. Тихо шумело море. В соседней комнате я услышал храп отца. Я ходил босиком по тесному пространству всего в несколько квадратных метров, и оно казалось мне гигантской вселенной. И чувствовал я себя молодым и сильным.
А ведь и в самом деле я хорошо играю в футбол, плаваю, и хотя руки у меня не очень сильные, уже два моих врага побывали в нокауте. Я ловкий. Говорят, у меня неплохие стихи, их даже следовало бы послать в журнал для учащихся. Прочь средневековье! Прочь Алдону и гнилую Ронже! Приятно бродить ночью босиком. Завтра попробую прыгнуть дельфином с пятиметровой вышки. С трех метров прыжок получается божественный, но завтра, верю, я одолею и пять метров, прыгну ничуть не хуже. Завтра произойдет чудо. Я улегся в постель и вскоре заснул.
Довольно долгий перерыв. С 8.30 до 9.15. Гаршва и Stanley идут вместе.
— В кафетерий? — спрашивает Гаршва.
— Сначала в подвал, — отвечает Stanley.
— А зачем?
— Увидишь.
— Шкафчик, небось, откроешь?
— До чего же ты скучный, Tony.
Они оба стоят и ждут лифт с надписью «back». Здешний стартер раскачивается во все стороны, он — жертва детского паралича.
— Уже десять лет в отеле, — говорит Stanley.
— И все время любит сверхурочные. Жена у него работает на кухне. У нее любовник — пуэрториканец. Эта парочка, естественно, избегает сверхурочных.
Старик-паралитик дружески им подмигивает.
— Сейчас, ребятки, придет лифт.
— А у него приятное лицо, — замечает Гаршва.
— И у его жены тоже, — добавляет Stanley, поглядывая на световое табло.
В конце коридора свалены старые стулья. Неожиданно один стул с грохотом срывается вниз. Это широко распахнулась дверь, ведущая в lobby. Два здоровяка-детектива, служащие отеля, тащат гостя, который, кажется, находится в глубоком обмороке. Он старый, ноги его волочатся по полу, зрачки скрыты под веками, и глазные белки поблескивают матово, совсем как лампочки под абажурами. Рот у него открыт, виднеется искусственная челюсть, по подбородку стекает слюна. Следом идет женщина в черном одеянии, на ее багровом лице застыло идиотское выражение. Она в стоптанных туфлях, с грязными белыми манжетами, на голове — старомодная шляпка, порыжевшая от времени. В одной руке у нее зажат прозрачный пакетик с грецкими орехами, в другой — три ореха.
— Это его, — говорит она.
— Быстро на десятый, — приказывает один из детективов. Стартер, раскачиваясь, подходит к распределительной коробке и начинает нажимать на кнопки, все застывают в нетерпении.
— Возьмите, сэр, — говорит женщина и сует потерявшему сознание человеку пакетик с орехами.
— Думаю, в настоящий момент джентльмену не до орехов, — вежливо заговаривает с женщиной Stanley.
— Но это его орехи. Он шел там, в lobby, и держал их в руке. Потом упал. Я подняла его пакетик. Три ореха выкатилось. Собрала вот, — объясняет женщина, размахивая тремя орехами возле самого носа Stanley.
— Кажется, он умер, — замечает второй детектив, тиская руку старика.
— Доктор только что поднялся на десятый, — информирует стартер. Старик внезапно закряхтел.
— Смотри-ка, жив! — Удивляется второй детектив.
— Ему уже недолго осталось. Я на такие смерти нагляделся, — отзывается его приятель.
С жужжанием спускается лифт, несколько секунд — и он увозит трех пассажиров наверх.