… Звуки «а» и «о» приглушенным эхом отдаются в чащобе — так после сильного ливня над джунглями поднимается то ли туман, то ли пар. По улице проносятся автомобили; пожелтевший клерк уставился в пустую чашку из-под кофе; с главного этажа — main floor lobby — доносится басовитое приглашение к очередным клиентам, но кого зовут и зачем — не разобрать. Aroun’ aroun’ aroun’.
— Что ты там бормочешь?
— Around, — отвечает Гаршва.
— Ты плохо кончишь.
— Это я уже знаю двадцать лет.
— Точнее, плохо кончишь в один прекрасный день.
— Все кончают в один прекрасный день. Вечер. Утро. Ночь.
— Мудрые слова. Ты вроде что-то обдумываешь?
— А ты?
— Метод Сократа.
Гаршва изучающе смотрит на Stenley. Поклонник Моцарта, вдобавок наслышан о Сократе. Вытянутое лицо спившегося шляхтича. Дрожащие руки.
— Послушай, Stanley. А почему ты..?
— Почему работаю здесь, хочешь ты спросить? Временно. Я покончу с собой. Zasvistali-pojechali.
Гаршва не осмеливается допытываться почему. Он пьет молоко и наблюдает за рождающимся и умирающим Ренуаром. Негритянки больше не смеются. Они сдвинули головы и теперь шепчутся, точно заговорщицы. Очевидно, сговариваются убить богатую вдову. Когда она уснет, две останутся стоять на страже в коридоре, а две будут душить вдову подушками. После чего похитят драгоценности и все четверо станут скрываться в Гарлеме. Потом они будут каяться на квартире у черного пророка под звуки тамтамов и труб. Чушь! Ерунда! Вполне возможно, они просто судачат про своих подруг или жалуются на гостей.
— Thomas Wolfe на нескольких страницах описывает человека, который прыгнул из окна на улицу с какого-то там этажа, — говорит Гаршва.
— В литературе все красиво. Даже отвратительные вещи. Кончать жизнь самоубийством отвратительно. Но у меня нет выхода.
— Почему?
— Серьезную причину указать не могу. Посещал школу верховой езды. Учился играть на пианино. И начал пить. Почему? Может, ты мне ответишь? Ведь ты европеец, у тебя наготове традиционные ответы.
— Ты не до конца откровенен, — делает вывод Гаршва.
Stanley смотрит на него, как на ученика, который не подготовил урок и теперь выкручивается.
— Я абсолютно откровенен. Мне очень хочется поквитаться с жизнью. Dziękuję.
— Так чего медлишь? — спрашивает Гаршва и сам пугается своего вопроса — лицо у Stanley сразу становится серьезным, какая-то неуловимая тонкость проступает в его чертах. Возможно, это былая гордость: дворянская сабля, самолюбиво сжатые губы, многоцветные одежды, кунтуши и конфедератка.
— Idź srać, - бросает Stanley, поднимается и уходит. Гаршва опечален. Я ведь не собирался оскорблять, я только спросил. А может, я и впрямь похож на ту старуху, что приставала с орехами к умирающему? На стене пятна от репродукций, разве в этом ответ? Душа у Stanley совсем как потемневшие квадраты, и Моцарт угаснет в ней, когда потухнет звезда на рекламе закусочной — там, на улице. И негритянки перестанут шептаться, когда придет время убирать комнаты. Желтолицый клерк, небось, уже считает у себя за перегородкой. А у меня в запасе еще двадцать восемь минут. Нет, я действительно не хотел обидеть Stanley. На мой вопрос просто нет ответа. Этот ответ сформулируют теологи, психологи, социологи, моралисты — те, кто пишет тезисы. Приходится вести себя именно так. А надо бы по-другому, тогда бы все складывалось иначе. Возможно. Так или иначе. И так, и сяк.
Негритянки тоже ушли. Вероника двадцатого века, женщина-фотограф гасит в пепельнице окурок. Исчезли пуэрториканцы. Кафетерий пустеет. Не звучат больше золотые тромбоны. Aroun’? Вокруг Аукштойи Панямуне. Призраки слезли с высоких скамеек и обступили меня. Не разглядеть силуэтов. Все перемешалось. Шишковатые корни деревьев, колыхание болотного тумана, а вон на утопающей в трясине кочке стоит деревянный Христос. Слезы ли застыли в Его деревянных чертах, или это пролились мелким дождем небеса? Клавесин? Может, и клавесин. Что ж тут удивительного, если призраки играют на клавесине? Для призраков не важны эпоха и одежда. Главное, есть слова. Магические слова. Незрячие глаза умерших дворян, их скульптурный лик и бронзовые ужи, проползающие сквозь ржавое кольцо на дверной ручке. И хор. Хор домовых, духов земли, хранителей здешних мест.