В этом своя логика. Ведь дверь внизу отворена, понимаешь? Люди в зале застыли совсем без движения, в темном одеянии, с острыми бородками, с белыми жабо и бледными лицами и как бы без глаз, потому что на лицо падала тень. Я думаю, это головы тех скульптур были насажены на манекены в бархатных костюмах. Все стояли, почтительно склонив головы. И… слушай. В зале, у стены… зеленоватый клавесин, странно, не правда ли, ведь пламя у свечей ярко-желтое? И женщина — в белом платье с кружевным шлейфом, протянувшимся по начищенному, словно зеркало, паркету, женщина в белом платье, играющая на клавесине. Восковые руки взлетали. Длинные пальцы бегали по клавишам. Двое слуг в красном поддерживали слепого — казалось, он весь отдается музыке, даже улыбается от наслаждения. Тебе хочется знать, какое же лицо у этой женщины за клавесином? Не знаю. Однажды я представила себе свое собственное лицо. Не смейся, я сильно напудрилась и наблюдала за собой в зеркало. И тогда решила: это я. В конце концов, неважно, какое у нее лицо. Она вдруг отнимает руки от клавишей, потому что замечает светлого юношу. И, само собой разумеется, он приблизился, преклонил колени и поцеловал протянутую руку. Если хочешь, целуй меня сейчас. Все, хватит. Потом, милый, потом. Сиди и слушай. Светловолосый юноша пригласил женщину в белом платье на танец. Двое слуг в красном осторожно усадили слепого на стульчик к клавесину, и он начал играть менуэт. Он кивал головой, видно, ему было весело. И головы дворян тоже кивали в такт танцующим. И все отражалось на паркете, он ведь был начищен, натерт до блеска. И… нет, дай мне поплакать, это детские слезы, во мне плачет ребенок. Позолоченные статуи сошли со своих пьедесталов, помнишь, они стояли там, на верхней лестничной площадке? Они прошествовали в зал, все вокруг залило зеленоватым светом, факелы по-прежнему горели у них в руках, а на шее болтались обрывки цепей, такие же цепи были у львов внизу. Хорошо. Плесни чуточку. Спасибо. Хватит. И вдруг светловолосый юноша заметил: он обнимает ствол дерева.
Вокруг тоже стояли стволы деревьев совсем без верхушек, словно туловища со срубленными головами. Стояли вокруг клавесина, из которого сыпалась труха. Все было покрыто плесенью: толстые ангелочки, их трубы, плетеные корзинки. Свечи погасли. Факелы еще горели. Куда исчезли слепой и двое его слуг в красном? Не знаю. На разбитом паркете скреблись мыши. Светловолосый юноша выпустил из объятий почерневший ствол. Тот упал, и эхо разнеслось по всему дому. Юноша бросился по лестнице вниз и слышал на бегу, как кто-то терзал клавесин, бил по нему кулаками. Клавесин заходился в крике, словно под пытками. Когда юноша очутился на улице, дверь сразу захлопнулась. Светила луна, головы дворян находились на своем обычном месте, украшали карнизы. Сейчас я тебе кое-что объясню. Я не все выдумала сама, в Вильнюсе жила одна старушка-полька, полупомешанная, прозябающая среди книг и свечей. Совсем как настоящая колдунья. Кусочек сала или масла настраивал ее на дружеский лад. Мы с нею подолгу беседовали. О клавесине. А теперь иди ко мне.
Гаршва сбросил одеяло, снял халат и улегся рядом. Пальцы Эляны ласкали его тело.