13
— Я говорила ему. Он сильный. Ему везет. Он купил машину, наш счет в банке растет, он приглядел дом на Ямайке. Я не могу развестись. Он внимательный и сердечный.
— И ты можешь спокойно думать о Вильнюсе?
— Не издевайся. Знай, работы я не боюсь. Я два года работала в швейной мастерской. Могу начать работать с завтрашнего дня. Не веришь?
— Прости. Твой муж. Ты должна понять.
— Я понимаю. Все две недели была тебе верна.
— Ты…
— Мы редко любим друг друга. Но думаю, скоро он меня захочет.
— И?
— Решай.
— Ты готова его оставить?
— Да.
— Я тут немного накопил. Куплю еще один диван. Этот слишком узкий для спанья. Приходи, я буду ждать.
— Если я вернусь туда, в мастерскую, меня возьмут. Я была хорошей работницей.
В своем синем халате Гаршва выглядел усталым и поникшим. Резко обозначились морщины под глазами, уголки губ обвисли, он потрогал свое лицо дрожащими пальцами. Гаршва сидел в кресле, и стопки бумаги на столе были перетянуты резинкой.
— Прочитала мои записки?
Эляна лежала. Серенькая женщина, накрытая одеялом в синем пододеяльнике.
— Мне было больно. Не сердись. Я не о литературной ценности.
Она замолкла.
— Что, гротеск? — спросил Гаршва.
— Ты нервничаешь, потому и гротеск.
— А головы твоих дворян? — резко бросил ей Гаршва.
— Поэтому мы и встретились.
— Два гротеска.
— Нам с тобой нужно быть вместе. И это не гротеск.
— А это тебя не пугает? — спросил Гаршва, глядя на перевязанные стопки бумаг.
— Нам с тобой надо быть вместе. И я тебе помогу.
Гаршва схватил бутылку виски.
— Не пей, — попросила Эляна.
— Боюсь умереть, поэтому и пью. Боюсь умереть, поэтому пишу. Боюсь смерти, глотаю таблетки. Все во имя смерти. Поэт Вайдилёнис сказал: деревья, обросшие поганками и трутовиками, — ироничны. Моя жизнь тоже иронична. Ну вот, скажем, сидит писатель-оптимист в своем кабинете. Надеюсь, у него все в порядке, сделан педикюр, от него субтильно попахивает одеколоном, соответствующая атмосфера. Протянул руку — пресс-папье из слоновой кости. Протянул руку — «Души умерших» с иллюстрациями Шагала. Протянул руку — Платон и оплатоненный Бог. И если скучно, на стене висит Ренуар. Рай на земле. И как интересно решена негритянская маска! И в парке подстрижена трава, во всем законченность, гармония. А моя атмосфера, прости, это испорченный воздух, эдакая уютная вонь. Было бы нелепо, гротескно претендовать на место Платона. Может, если бы я устроился ночным сторожем, то выжал бы из себя сказки про Фауста для детей. Мука — как это прекрасно, но нет ли в этом гротеска? Ван Гог застрелился в полях, а какие цветущие у него вишни! По умер от пьянства, а как восхитительно каркает его ворон! Чюрлёнис бежал из сумасшедшего дома по снегу, а какой музыкальностью насыщены его весенние сюиты! «Убейте меня, доктор, или… вы — убийца», — молил Кафка. А ведь действительно, как пленителен этот еврей в своих кошмарах и страхах!
— Прости, но ты злишься, а это…
— Знаю. И противоречу сам себе. И завидую. Да, я нелогичен. Правильно. Я насмехаюсь. Я восхищаюсь. Пью, люблю. Потому что мне нравится пить, любить, насмехаться. Если бы я отыскал гармоничную правду, проиграл бы. Но и не найдя правды, я тоже проиграю.
Два красных пятна теперь полыхают на щеках Гаршвы. Он выпил полстакана одним залпом. В его побелевших пальцах крепко зажат стакан. Эляна шевельнулась. Гаршва ставит стакан на стол.
— Ты лежи, лежи. Мне спокойней, когда ты лежишь здесь. Будь.
— Не пей, — опять попросила она.
— Будь.
На улице сыро. Прохладно. На натянутой веревке висело тридцать восемь белых халатов. Гаршва сосчитал их, пока ждал Эляну. Ставни в соседнем доме закрыты, а из трубы литейного заводика, расположенного довольно далеко, в небеса рвались языки пламени.
— Ювелир мой совсем обленился. Никак не сузит кольцо с карнеолом. А мы с тобой так и не навестили вагон на площади Queens. Мы с тобой эмигранты, нам требуются анахронизмы. Тебе — легенды, мне — незаконченные стихи.
— А что говорит твой доктор?
— Ничего определенного.
— Когда пойдешь к нему?
— Завтра.
Гаршва быстро пересел из кресла на диван. Обхватил плечи Эляны и как бы оперся на нее.
— Хочешь жить со мной? Было бы так хорошо. Я брошу пить и стану меньше курить. Поменяю время работы, чтобы вечером быть с тобой. Иногда попрошу: сходи в кино, навести знакомых. А сам сяду писать. Перестану насмехаться. Мне будет хорошо с тобой. Мне бы очень хотелось произнести несколько слов. Важных для себя. Чтобы окончательно высказаться. Хотелось бы написать цикл стихов, где каждая буква подобна несмываемому орнаменту. Который не соскоблить. Я бы долго-долго работал, чтобы они возникли. С тобой замечательно. Не думай, что это пьяная болтовня. Я постоянно болею. Несколько штрихов в мраморе, вот чего жажду. Иллюзия бессмертия? Пускай. Умереть с настоящей иллюзией — дело хорошее. Я буду благодарен. Отцу, матери, болотам, семафору, Йоне, моим припадкам, критику моему, книгам, шаркающей старушке, Жене, Вайдилёнису. Всем. Если ты считаешь, что мы можем попробовать, давай попробуем. Вдруг я выиграю? Если веришь мне, то будь со мной. Если я тебе нужен.