— Я люблю тебя, — сказала Эляна. — Сегодня же поговорю с мужем. И буду здесь, у тебя.
— Не надо. Я сам попрошу у него развод.
Время исчезло. Сведенные пальцы, полное отключение, наклон в сторону и скольжение вниз, звериный рык победителя.
Один из победителей провалился в небытие. Не кто иной, как Антанас Гаршва. Мускулы ослабли. В его гаснущем сознании запечатлелся силуэт правой руки. Он даже не почувствовал, как соскользнул с дивана на пол. Ухватился за свой синий халат, судорожно зажав между пальцами шелковую полу.
Антанас Гаршва распластался на цветастом линолеуме. Рот полуоткрыт, на губах собралась зеленоватая пена, она стекала по подбородку и капала на фантастический цветок на полу. Зрачки закатились, их скрывали веки. Эляна схватила свое платье, нырнула в него, сбегала на кухню и вернулась с миской, полной воды. Она наклонила миску рядом с головой Гаршвы.
Широкая струя лилась прямо в нос и стекала по лицу на пол. Понемногу к нему возвращалось сознание. Стали видны зрачки. Зашевелилась кожа возле соска, это давало о себе знать сердце. Пальцы выпустили полу халата. Поддерживаемый Эляной, Антанас Гаршва уселся на диван. Провел ладонью по мокрому лицу. Из всех пор выступил пот, тело заблестело, совсем как у атлета, намазанного вазелином.
— Башмаки, — проговорил он. — Башмаки Ван Гога. Я видел их, эти башмаки Ван Гога. Меня разобрало зло. Грязные башмаки стояли на столе. Дай мне сигарету.
— Подожди. Лучше выпей воды.
Эляна налила воды из миски в стакан и подала Гаршве.
— В кармане брюк у меня коробочка. Дай мне ее.
Он с озабоченным видом открыл коробочку, высыпал на ладонь два желтоватых целлулоидных пистона, бросил их в рот и запил водой. После чего надел халат и подпоясался. Вытащил носовой платок, вытер лицо.
— Ну и как я выглядел, потеряв сознание?
— Не спрашивай, не надо.
— Ну а все же?
— Ты лежал на полу, на линолеуме. Поджав ноги и вцепившись в халат.
— Ладно, пусть будет так. Совсем как венецианский дож, отравившийся у постели своей возлюбленной. Или как убитый зверь. Людьми определенного клана. С голубой кровью. Так это представляет себе романтик. А теперь оставь меня. Я усну.
— Скажи мне телефон своего врача.
— В этом нет нужды. Со мной такое не впервые. А когда припадок проходит, доктор уже ни к чему. Высплюсь и буду здоров.
— Не хочешь, чтобы осталась?
— Нет. Странная психическая реакция. Хочется побыть одному. Это помогает. Позже я тебе объясню. Прости.
— Приду завтра. Вернее приеду. С вещами.
— Лучше не завтра. Я позвоню. Возможно, схожу к доктору. Я тебе завтра позвоню.
Эляна молча оделась, и Гаршва закурил сигарету. Он легко поднялся, поцеловал Эляну. Теплыми, полными жизни губами.
— Обязательно завтра позвони.
— Обязательно. Спасибо и прости меня.
— Я люблю тебя, — сказала Эляна. И ушла.
Гаршва плеснул себе в стакан виски White Horse. Выпил. Бросил взгляд в окно. Тридцать восемь халатов по-прежнему висели на веревке, ставни были закрыты, и языки пламени рвались из трубы в небо.
— Первый раз. Первый раз я потерял сознание. Что бы это значило? Что?! — выкрикнул он. Горячий покой постепенно окутывал мозг. — Почему я не сказал ей, что находился в сумасшедшем доме? Почему умолчал, не написал?
Около десяти часов начинается толчея. На восемнадцатом — танцы для молодежи. Здесь будут веселиться парни и девушки с Бруклинской занавесочной фабрики. Совсем недавно закончили свой пир масоны. У тех все по плану. Румяные старички и старушки спускались вниз в разноцветных бумажных шапочках. Средневековое наследие. Бубенчики позванивали над их солидными головами. Они дули в картонные дудки, а из дудок выскакивали комочки резиновых лягушек и ящериц, которые очень походили на живых. И хохотали при этом.
Теперь вверх поднимается молодежь. Все какие-то грустные, хотя стоят в обнимку. Бумажные шапочки сочетаются у них с девичьими платьями, сережками, искусственными цветами, краской на щеках и бровях, а у парней — с галстуками, булавками, носками.