Уже самая первая наша с Вайдилёнисом встреча стала фатальной. Когда я вошел в комнатенку и бросил на пол тощий рюкзак, Вайдилёнис сидел на раскладушке и что-то писал.
— Приветствую вас, Гаршва, — произнес он и отложил листы, исписанные аккуратным почерком. Мы были знакомы еще по Литве.
— Привет покойнику Вайдилёнису, — ответил я. Он оглядел мои ботинки, сношенные до дыр, ходить в таких одна стыдоба. Я устроился на табуретке. — Ботинки на полномера меньше. Поэтому и ноги воняют. Открой окно, а то комната просмердит, — изрек я.
Вайдилёнис молча смотрел на мои ботинки, и я ощутил смесь стыда и раздражения.
— Убери свои стихи. На время. Пока не вымою и не проветрю ноги, — продолжал я, сосредоточившись на веревочках, заменявших мне шнурки.
— Сочувствую тебе, — налегая на согласные, проговорил Вайдилёнис.
— А я тебе.
Вайдилёнис сделал вид, что не расслышал.
— Пару лет назад мы с тобой крепко схватились. Ты свое мнение подкреплял парадоксами, такая у тебя была мотивация, и вроде ты победил. У тебя не котировались мораль, идеализм, добрый Бог. Ты поклонялся только литературе. Собственным вывертам, осмелюсь уточнить сегодня. Да, я помню о твоей болезни. Ну и сколько стихотворений ты написал в ссылке?
— После того как бежал, ни одного, — уточнил я.
Я развязал наконец веревочки и снял ботинки, удрученно взирал на свои грязные пальцы, торчавшие из той рвани, которую вряд ли можно назвать носками.
— А сколько ты написал статей и рецензий?
— Много.
— Умывальник в конце коридора, — немного погодя прибавил Вайдилёнис. — Вернешься — перекусим.
Я долго мылся. Хотя и не выношу сильной струи. Водяная струя ласкала мою кожу, доводя меня до бешенства, это напоминало прикосновения опротивевшей до смерти женщины, которые, вопреки всему, будили половое чувство.
Когда я вернулся в комнату, Вайдилёнис уже разложил на табуретке консервы, хлеб, выставил бутылку самогона.
— И где же ты скитался? После войны жил на частной квартире, да? Редакторы мне говорили.
— Мне повезло. Три месяца копал окопы в Восточной Пруссии. Потом был на границе с Чехословакией. Бежал. Единственную бомбежку пережил в Веймаре. Затем поселился в деревне. Там меня опекала одна немка. Спал с ней. Я удобрял ее огород навозом, а наша семья его производила. Наконец она меня прогнала.
— За что?
— Слишком много пил.
— Попытаешься попасть в Америку?
— Попытаюсь.
Вайдилёнис следил за моими дрожащими руками и губами, пока я вливал в себя стакан самогона.
— У тебя дрожат руки.
— Но я еще не умер. Как ты, например.
— Поясни, — проговорил он спокойно.
— В одном лагере собрались юноши, — сказал я, жадно поглощая говяжьи консервы. — Они писали стихи. Читали Элиота, По и других знаменитостей. Познакомились с Хайдеггером, Ясперсом, Сартром. Им нравилась современная живопись.
— Бездарные эпигоны Запада, — вставил Вайдилёнис.
— Они верили в поэзию. В их стихах я нашел любовь к своему краю. Детскую свою любовь. Любовь к сломанным игрушкам. И еще вопрос «почему». Желание выстоять. Кстати, в другом лагере живет один твой коллега. Он «классически» рифмует, как и ты. Старик Гомер довольно потирает руки… Старушки мойры почтительно наблюдают за ним. А ты мойрам неинтересен.
— Конкретизируй.
— Твоя судьба уже соткана. Ты выкрикиваешь громкие слова о прошлом и восторженные слова о будущем. Ты моралист или прикидываешься таковым. Поэтому лжешь.
— На тебя уже подействовал алкоголь, — холодно проговорил Вайдилёнис тихим голосом, сделав несколько глотков самогона. — Давай ешь, — добавил он.
Потом поднялся, засунул руки в карманы. Он стоял, а я смотрел на пуговицы его пиджака. «Фанатики и их последователи напрягают не только мышцы, но и душу», — подумал я.
— А сам кто будешь? — поинтересовался он у меня.
— Я выжидаю, — ответил я, подчищая остатки консервов.
— Мне известно о твоих переживаниях. Повторяю, сочувствую тебе. Но результаты плачевны. Ты больше не сможешь писать. А в бессилии исходят злобой от зависти. Хотя ты и порядочный человек. Не пишешь того, чего не можешь. Уважаю тебя за это.
Я старался из последних сил, чтобы у меня не дрожали руки. Положил мясо на ломоть хлеба и теперь медленно подносил кусок ко рту, допивал самогон я тоже медленно и потом держал возле лица пустой стакан.