Плач доносился откуда-то отсюда. Антанас глянул на дальнюю скамейку аллеи. На ней лежал какой-то белый сверток. Это был ребенок. Маленького человечка туго запеленали в грязный ситцевый фартук. В свете звезд проступило смуглое морщинистое личико. «Хитро придумано. Ребенок подброшен в богатый квартал». Гаршва взял его на руки. Подкидыш замолчал. «Кажется, его недавно покормили, и ему просто не хватало материнского тепла. Куда его теперь дену? Старое привидение сунуло мне в руки младенца? Чепуха. Тут дела посерьезней». Гаршва вспомнил, что неподалеку, на улице Гедимино, — полицейский участок. Он повернул назад, осторожно держа на руках спокойно дышащего человечка. «Заимею такого, когда женюсь на Йоне. Когда стану известным поэтом и получу государственную премию. Буду брать его на руки, чтобы не плакал. Это совсем не мещанство. Это мистерия. Много минуло времени, пока сформировалась земля. Травы, разные там динозавры. Лайсвес аллея — аллея Свободы. Объяснить это невозможно, но в этом сокрыта правда. Я буду любить Йоне и услышу плач, и услышу смех. Увижу осмысленное личико своего ребенка. Осмысленное, потому что многого еще не дано ему знать в младенчестве. У меня появится эдакий пузырь, и, глядя на него, я сочиню оптимистическое стихотворение. Возможное дело, стану оригинальным и прогремлю на весь мир. Чтобы прославиться в этом веке, нужно писать оптимистические стихи».
Антанас Гаршва вошел в участок. Дежурный полицейский что-то писал.
— Вот, нашел, — проговорил Гаршва, держа человечка возле самого лица, как будто это была дорогая фарфоровая ваза. — На скамейке, у горы Витаутаса.
— Чтобы его черт побрал! — выпалил полицейский. — Уже второй за эту ночь. Опять какую-нибудь еврейскую служанку заломил солдат. Положите его вон туда, на стол. Составим протокол.
Когда Антанас Гаршва вышел на улицу, уже светало. Он выбрал самый короткий путь к дому. Стал взбираться по Тропинке Зари — Аушрос Таку. Внизу лежал Каунас.
Из голубого тумана поднималась Кафедра, высились трубы фабрики Тилманса, проступали излучины Нямунаса, обрывы Линксмадвариса, багряная проплешина в небесах. Почти совсем рассвело. Гаршва добрался до верхней площадки, пройдя всю Тропинку Зари, и остановился там. Облокотился на ветхие перильца. «Хочу жениться на Йоне. Хочу ребенка. Хочу стихов. Хочу денег. Хочу славы. Хочу быть счастливым. Жить хочу», — мысленно произносил Гаршва, словно только что поймал неводом золотую рыбку, отпустил ее и та пообещала выполнить все его желания.
Окончание
Когда Антанас Гаршва открывает дверь, чтобы выпустить девушку в ярко-красном платье, от которого больно глазам, он видит Эляну. На ней знакомый серый костюм, с серого берета на лицо опущена серая вуаль, и чулки на сей раз в полном порядке. Она беседует с O’Casey.
— Эляна! — окликает Гаршва. Они слышат его и направляются к лифту. Оба. O’Casey с улыбкой спрашивает:
— Не слишком много пассажиров, а, Tony?
— Не слишком, не слишком, — одними губами отвечает Гаршва.
— Я временно отключил девятый. Идите в седьмой и там потолкуйте. Будет работа — позову.
— Спасибо, O’Casey, — шепчет Гаршва.
— Спасибо, мистер O’Casey, — говорит Эляна.
— Всегда готов услужить вам, мадам. — И он открывает седьмой.
— Вам придется поездить, Tony. Понимаешь, если нагрянет менеджер…
— Понимаю. Спасибо.
Гаршва нажимает на рукоятку, и они начинают подниматься.
— Красивый лифт, — замечает Эляна.
— Да. Поскольку отель красивый.
— У меня легонько звенит в ушах.