Мартинукас оживляется. Сторож мал, бояться нечего — решает он.
— А ты чего тут сидишь?
— Абрикосы сторожу, — отвечает мальчик нежным девчоночьим голосом.
— Это твой сад?
— Мой.
— Ага. А что ты тут тряс, пока я сидел в шалаше?
— Ветку тряс. Вон один абрикос упал. Гляди.
Мальчик держит в руке желтый, спелый, мягкий и покрытый легким пухом плод. А может, съездить ему по лицу? Интересно, он заплачет или нет. Этого мальчика Мартинукас видит впервые.
— А ты меня знаешь?
— Нет.
— А моих родителей?
— Нет.
— Глупый ты. Кто захочет, тот и будет есть твои абрикосы. Тоже мне сторож!
Мартинукас дерзко продвигается в глубь сада. Он воинственно останавливается перед мальчиком, но тот не проявляет никакого испуга, даже не поднимается и не бежит прочь.
— Убирайся! Теперь я буду есть твои абрикосы, — сердито наморщив лоб, злобно заявляет Мартинукас, стараясь говорить при этом низким голосом.
— На, бери вот этот, — мирно отвечает мальчик и протягивает пухлую ручонку. — Бери, он вкусный, бери.
Прекрасный, большой, круглый плод закрывает всю ладонь ребенка, и Мартинукас теряется. Мальчик такой спокойный и добрый. Мартинукас приседает на корточки.
— Ты кто такой?
— Ребенок.
В глазах у мальчика смех. Губы сомкнуты.
— Вижу, что ребенок. А чей ты?
— Не знаю.
Отвечает он серьезно, как будто называет собственную фамилию.
— А живешь ты где?
— Здесь.
— Ты не выдрючивайся, а то сейчас получишь. В деревне где живешь?
— Ни в какой деревне я не живу.
Взгляд у него прямой. Так не врут — проносится в голове у Мартинкуса. Абрикос по-прежнему лежит на вытянутой ладони. Мартинукас замечает, что плод вроде стал больше, он как бы постепенно раздувается, увеличивается в размере. Сейчас абрикос станет величиной с яблоко. Странно, что он не скатывается с детской ладони. «А почему он не падает…» — хочет спросить Мартинукас, он поднимает глаза и видит, как за спиной у мальчика вырастают белые крылья, точь-в-точь как у ангелов, которых обычно изображают на иконах.
— У тебя есть крылья?
— Да.
— Ты ангел?
— Нет.
— Ты привидение?
У Мартинукаса пересыхает в горле, а сердце сжимается в комочек, точно его вдруг кто-то сдавил. Мальчик улыбается. Белый ряд зубов поблескивает в красноватом закатном свете, и Мартинукаса словно омывает каким-то теплым, успокаивающим течением.
— Нет. На, бери абрикос. Он твой.
Плод больше не увеличивается, не растет. Огромный, будто летнее яблоко, он лежит на ладони и просится в рот. Мартинукас осторожно берет обеими руками нежный и душистый абрикос.
— Я должен его съесть?
— Да.
Мартинукас подносит к губам абрикос, открывает рот и уже хочет откусить, но тут плод сам исчезает во рту, улетучивается, и лишь дурманящий запах еще какое-то время щекочет ноздри. Вокруг все пронизано этим запахом. Все пахнет и тает на глазах. Согнувшись, поникает развесистое дерево, как будто оно соткано теперь из дурмана. И пропадает в пространстве. Точно горящая бумага, сворачиваются, корежатся крылья за спиной у мальчика, миг — и он превращается в прозрачную тень. И когда Мартинукас хочет дотронуться рукой до этой тени, кто-то трясет его за плечо. Он вздрагивает и поворачивается. Рядом с ним стоит Медведенко.
Путешествие по улице
Неожиданно темнеет. Когда они оба поднимаются на второй этаж, женщина сидит у окна, неподвижная и сумрачная, как дерево в саду.
— Уже вернулись, — говорит она.
— Спать хочу.
— А есть хочешь?
— Спать хочу.
— Что с тобой?
— Спать хочу.
— Он абрикосами объелся, — вмешивается в разговор Медведенко.
Женщина поднимается, обнимает Мартинукаса и ведет его в соседнюю комнату. Медведенко остается возле окна.
«…Так и не успел усы постричь, свои пышные, колючие усы», — размышляет он, прислушиваясь к тому, что происходит за стеной. Там раздевается Мартинукас, а на горизонте — синие курганы исчезают в свете звезд.
… Я осмелею и коснусь ее руки…
— Спи спокойно, Нукас, — желает мать сыну, затем возвращается в комнату, прикрывает за собой дверь и останавливается поодаль.
— Он больше не молится.
— Пройдет, все пройдет, Вера Александровна.
— Вы с ним говорили?
— Он какой-то неразговорчивый. Остался в саду, пока я ходил на речку. Когда вернулся, он стоял под деревом на коленях.
— A-а, — вздыхает женщина. Медведенко отходит от окна, его сапоги отвратительно скрипят, он замирает, комнату наполняет вечерняя свежесть. Учитель, прерывисто дыша, наклоняется, тянет сапог за голенище — вдруг перестанет скрипеть. «Как, однако, свежо», — думает он.