А причем здесь я? Я не хочу никуда идти, я хочу лежать здесь, на холодеющем песке и смотреть на звезды… и сливового варенья, и горячего чаю… и чтобы Бильбо рассказал сказку про хоббитов… Торин нахмурился.
— Бредит, — пробормотал он и посмотрел куда-то в сторону. — Кажется, она не сможет идти.
Холодная рука легла мне на лоб, заставляя вздрогнуть.
— Так и есть, у нее жар, — Торин нахмурился сильнее.
— Надо отнести ее в тепло, ей нужна помощь, — голос Кили почему-то исказился почти до неузнаваемости, словно он говорил со мной из бочки… из бочонка…
Чьи-то крепкие сильные руки подняли меня и прижали к чему-то теплому, жесткому и пахнущему мокрой кожей. Я закрыла глаза.
Мне хотелось позвать, назвать одно имя, прошептать, что хочу, чтобы он держал меня за руку. Он. Не Кили, которого я видела очень часто. Не Фили, которого видела реже. Не эта чужая женщина, которая за мной ухаживает. Он. Но я знала, что он не придет. Я ему не нужна. Он не будет держать меня за руку. И горячие слезы катились по щекам.
— Ну же, милая, не надо, не плачь, — принималась тогда бормотать дородная розовощекая женщина в синем платье. — Вот, лучше выпей лекарство.
На язык лилось что-то сладкое-сладкое, и слезы высыхали на кончиках ресниц, и я снова погружалась в жар и темноту, в боль.
— Почему он не придет? — успевала шепнуть я.
— Кто «он»?
— Не знаю… Она ни разу не назвала имени…
Как-то я проснулась от странного ощущения потери. Оно болело в груди и отзывалось пульсацией на безымянном пальце. Тогда я с трудом подняла казавшиеся очень тяжелыми руки к лицу и увидела, что обручальное кольцо пропало. Должно быть, я случайно выронила его на берегу, когда собиралась открывать бочки с гномами и снимала то, другое кольцо. Его больше нет, больше нет… Но где-то там, сама не знаю где, ведь есть Джефф? Кто такой Джефф? Почему я не помню его лица? Почему перед внутренним взором снова и снова появляются светящиеся легкой тоской и любовью голубые глаза, обладатель которых снова увидел давно потерянную родину?
Белый мертвенный свет бьет в лицо, заставляет гореть щеки румянцем стыда. Зачем я это сделала? Зачем пришла сюда? Я не смогу… я слишком застенчива…
— Простите, девушка, но вы нам не подходите, — сочувствующий, мягкий голос, но равнодушный. — Вы не умеете работать на публику, а это очень важно, сами понимаете. Я могу посоветовать вам походить на психологические тренинги мадам Рошель. Это специалист из Франции, женщина очень понимающая. Вы попробуйте, может, придете сюда снова.
Платье должно быть готово к вечеру. Конечно, я могу поручить это одной из помощниц, но мне так надо хоть чем-то успокоиться, а шитье меня всегда умиротворяло…
— Не расстраивайся, — говорит мне Джефф, — ты действительно можешь походить на эти психологические тренинги мадам Рошель, и позже попробовать еще раз. Когда следующий набор? Через год?
Слезы капают на багряный шелк… Платье так будет испорчено…
С гладкой полированной поверхности стола падает на пол кипа бумаги. Я резко хватаюсь одной рукой за край стола, другой — за раздутый живот. На светло-бежевом ковре листки пронзительно-белой, в синеву, бумаги, и быстрые эскизы на ней, выполненные цветными карандашами, словно шевелятся. Развевается рукав «летучая мышь» из шифона. Летит раздуваемая ветром многослойная юбка покроя «полусолнце». По моим ногам стекает прозрачная липкая жидкость. Низ живота пронзает острая боль.
Я открываю глаза и хочу позвать, громко, отчаянно: «Джефф!». Но с губ срывается другое имя. Другое. Запретное. Я вижу словно сквозь прозрачную дымку, как неуловимо меняется лицо сидящего у моей кровати Кили. В глазах, его темных глазах, нежность сменяется болью и пронзительной тоской. Он подносит мою руку к губам — нежно-трепетное прикосновение, как касание крыльев бабочки, — и бережно кладет на покрывало. Разворачивается, и уходит.
Женщина на корабле… Всегда к несчастью. Что я наделала? Я не имею на все это права… Ни на что из этого. Ни на нежность, ни на тоску и грусть, ни на… любовь. Я ни на что не имею права. И я ничего не возьму.
Приходит та женщина, приносит лекарство и блаженное забвение. На этот раз без снов, без воспоминаний, и почти без слез.