— Там меня ждут люди, которые меня любят.
Скажи это, пожалуйста, скажи… Мы больше никогда не увидимся… Скажи мне… в первый и последний раз… Никто никогда не узнает…
Нет, не скажет. Он ведь мудрее меня, мой суровый Подгорный король. Впрочем, не мой…
— Которых я люблю…
— Несси, — выдохнул он.
— Меня зовут не Несси, — почти по слогам произнесла я, воздуха не хватало, горло сдавило.
— Тогда уходи сейчас, — тени, отбрасываемые пламенем факелов, играли на его лице, отражая боль. — Уходи, исчезни, как будто тебя никогда не было…
— И ты сможешь убедить себя в этом? — зачем, зачем я это говорю?
Зачем я умножаю нашу общую боль…
Он молчал. Я молчала. Между нами блестело золото, поглощая пламя, отражая тени. Между нами стояло почти два столетия. Между нами стояла реальность. Никогда мне больше не уснуть под его теплым плащом… Никогда мне больше не проснуться от звуков его голоса… Я здесь чужая. Я здесь чужеродный элемент, вносящий хаос… Я должна вернуться домой.
Я об одном лишь прошу: позволь мне забыть. Позволь мне снова жить обычной жизнью…
Я не обернулась, стоя у самого входа в сокровищницу. Я лишь прошептала так, что, казалось, он не должен был услышать:
— Я тебя никогда не забуду.
И услышала ответ:
— Я тебя никогда не увижу.
Мне не повезло по дороге встретить Ори, несшего блюдо с яблоками. Кажется, он что-то сказал мне. Я, кажется, молча улыбнулась ему, и взяла одно яблоко с блюда. Краснобокое, блестящее глянцем, крепкое… Я даже машинально надкусила его…
Все было словно в тумане. Я вся оцепенела, как будто душу парализовало. Я не помню, как оказалась на том месте, где видела змею. Но я помню, как гладкое прохладное тело, едва теплое где-то глубоко внутри, словно уголек, вытащенный из остывшего костра, когда-то горевший, еще хранящий память о пламени, вползло вверх по моей ноге. Я подхватила змейку и поднесла ее к груди. Маленькие глазки смотрели не мигая.
Как, наверное, глупо я выглядела со стороны — в одной руке надкушенное яблоко, на другой уютно устроилась золотисто-песчаная змея, голова которой тянется к моей груди.
Глава девятнадцатая. После
Я пыталась строить свою жизнь заново. После изматывающего периода выздоровления, когда меня учили снова пользоваться ослабевшим телом. Пользоваться надломленной, ослабевшей душой не мог научить никто.
После моего страшного пробуждения в слезах. С самого Рождества, с моего дня рождения прошло ровно два месяца. Два месяца, не вырезанных из жизни, но подаривших другую.
И теперь я пыталась встроиться в прежнее течение жизни, но ощущала себя неподходящим фрагментом, фрагментом, выпавшим из другой мозаики. Мне даже пришлось заново учить родной французский язык! С медсестрой в больнице я заговорила на вестроне, и долго не могла понять, что же она говорит мне. После мне уже объяснили, что бедняжка говорила со мной сначала на французском, затем на немецком, а потом и на английском. Я знала все три языка, в той, прошлой, жизни, до того… до дня рождения. Но, вернувшись, я говорила только на вестроне. Я читала о таком явлении в своих любимых журналах о мистике. Под воздействием какого-либо стрессового фактора человек мог начать разговаривать на языке, которого в жизни никогда не слышал, на древнеарамейском, например, или корейском. Оливии смешные слова, которые говорила мама, очень понравились, и она с удовольствием их запоминала, а меня учила моему родному языку. Джефф только улыбался, глядя, как общаются мать и дочь. Оливия показывала мне какой-нибудь предмет и громко кричала, что это такое:
— Цветок! — маленький пальчик тыкает в пышно цветущую камелию, стоящую в горшке на подоконнике.
— Hamanullas, — отвечаю я, и нежно сдуваю с пальчиков моей девочки интенсивно-желтую пыльцу, как мелко истолченное золото… золотая пыль… В кармане больничного халата обнаружилась вещь, которая заставила мое сердце сжаться до боли. Перед тем, как уйти, я оставила брошь в виде ветки шиповника с белыми цветами лежать на прикроватном столике. Я не хотела нести в свой мир каких-либо вещей из другого… потому что это было неправильно, и потому что так было б труднее забыть. Брошь я спрятала как можно дальше, и никогда, никогда не вынимала, боясь ворошить то, что и так заживало с болью. Кажется, эта рана не зарубцуется никогда…