Глава двадцатая. Это сильнее меня, это больнее огня
ТОТ день приближался. И все сильнее ныла рана, зияющая в груди, где-то там, где от сердца был оторван целый кусок. От сердца, от души. Не спасала малышка Оливия, не спасала работа в качестве дизайнера по костюмам в экранизации фэнтези, куда меня позвали по рекомендации известного театрального режиссера Андреа Листи, не спасали занятия по немецкому языку. В голове всплывали слова на вестроне, более родные и живые. И Джефф…
Бедный мой Джефф, как же ему было тяжело! Он не мог понять, что со мной происходит, но точно знал — что-то не так. А я никак ничего не объясняла, да и как я могла объяснить? И мы постепенно отдалялись друг от друга, прячась за формальными, тусклыми словами, не значащими ничего. Доброе утро. Добрый вечер. Как прошел день? Благодарю, у меня все отлично. А твой день? Ничего особенного, новый клиент. Сложный заказ, редкие материалы.
Единственное, что я высказала очень жестко, выбравшись ненадолго из кокона вежливых слов, было пожелание не справлять день рождения. Рождество — пожалуйста, сколько угодно! Но лично мне никаких подарков и поздравлений. Я хотела забыть. У меня не получалось.
И двадцать пятого декабря я отправила приехавших родителей с тетушкой, Анной и маленькой Оливией на горнолыжный курорт. Мама с папой любят лыжи, и до сих пор с легкостью преодолевают сложнейшие спуски для профессионалов. Тетушка предпочитает проводить время с малышкой Оливией, маленькой стрекозкой. Анна давно не бывала в горах.
А мне хотелось побыть одной.
Я думала, Джефф тоже уедет с ними. По крайней мере, он собирался.
Я не зажигала свет, ждала темноты. И когда сумерки мягким покрывалом укрыли город, я зажгла свечи, расставила их по всему дому, очень аккуратно, чтобы ненароком не спалить что-нибудь.
Спальня наполнилась мраком, сквозь который едва-едва пробивались лишь слабые огоньки свечей. Темная пещера… Колышущиеся тени на камне, кажущемся почти живым… Тени на стенах… Тени на полу… Оленьи покрывала…
Казалось, рана в груди все разрасталась и разрасталась, как черная дыра, что стремится поглотить меня, все мое существо. Кажется, я плакала, а, может быть, и нет.
Это было не то пламя…
Не то пламя, что сжигало меня…
Не то пламя, что опалило нас с Торином…
Я сжала в руках мягкий тонкий плед, заворачиваясь в него, и слегка покачиваясь, сидя на месте. Мой выбор правилен. Отчего же так больно?
Дверь распахнулась. На пороге стоял мужчина. Во тьме нельзя было разглядеть ни черт его лица, ни очертаний фигуры. И тьма же, играя со светом, соткала его облик. Лишь отсветы язычков пламени играли на его лице… Волнистые темные волосы с тонкими серебряными нитями седины водопадом спадали на сильные плечи, чуточку угрюмый взгляд исподлобья едва заметно серебрился в неверном свете пламени свечей. Чуточку угрюмый взгляд голубых глаз… глаза цвета октябрьского неба, подернутого первой дымкой холодов, первой вестницей зимы…
Плед выпал из моих рук. Я вскочила с кровати, споткнулась и упала бы к его ногам, но он успел подхватить меня своими крепкими сильными руками. Он всегда успевал меня поймать…
— Я…
— Не говори ничего, не говори, не надо, — заливаясь слезами, бормотала я, прижимаясь к нему всем телом, сильнее, крепче, чтобы ощутить… реальность… — Ничего не говори, не надо. Люби меня, просто люби…
Я закрыла глаза и потянулась губами к его губам. Словно мы созданы были друг для друга — наши губы сошлись изгиб в изгиб, как части головоломки, и все вокруг разлетелось в осколки. Реальность, игра, сон, галлюцинация… Какая разница, если кожу опаляет пламенем? Мои руки слепо шарили по крючкам и застежкам, прочь, вниз, в сторону! Ощутить его всей кожей, обнаженной кожей, так, будто нервы тоже обнажены…
Я растворялась в его руках, и хотела бы раствориться в его крови, течь по венам — хоть так, лишь бы вместе…
Его губы скользнули вниз по моей шее, и словно под кожей вспыхнуло пламя, острое, горькое, сильное…
Мне больше не хотелось закрывать глаза, нет, жадно вглядеться в его облик, запечатлеть его где-то в подсознании, в своем теле…
Его волосы накрывали мое лицо, и я ловила пряди губами. Мягкие волоски на его груди курчавились под моими руками. Боже, как же мало двух рук и двух ног, чтобы обхватить его целиком, прижать к себе, не отпускать — никогда, никогда, никогда…