***
Фентон привозит с собой много музыки. Она не в нотных тетрадях. Маленький чёрный прямоугольник, от него тянется три фута провода, а на их конце наушники, круглые и мягкие, из них и звучит музыка. Самая разная. Я больше всего слушаю французские песни, они особенные, как и французские фильмы. Они -- французские.
Эйл привозит с собой разговоры о смерти. Самые разные.
О раке. Как он готовит к смерти. Что легче -- внезапно узнать, что умер близкий человек, или ожидать это годами? А для умирающего?
О фотографиях, которые изменились.
О том, как Эйл избегала фотографий матери через месяц, как та умерла.
О том, как смотрела их по десять раз, сразу после.
О провалах в памяти.
О панических атаках.
Я слушаю музыку и слушаю рассказы Эйл, и вспоминаю, как скрипели ступени в погреб, когда я спускался за вином, и как почернела темнота в погребе, и как треснула ручка на двери, и как шумело вино в бутылках -- словно море в шторм за иллюминаторами корабля.
Мне не снятся сны, потому что я не сплю. Я вижу сны только по телевизору. Они немного похожи на то, что я вспоминаю о том дне, когда умерла миссис Найт.
Фентон фотографирует дом. Каждую комнату, каждую вещь. Он привёз с собой фотоаппарат, который делает мгновенные снимки. Фентон вклеивает их в альбом для рисования и подписывает. Он и меня фотографирует. Перед этим он говорит, что, может, меня не будет на снимках, я же мёртвый. Я говорю, что я не вампир -- и я есть на снимках. Такой же, каким я вижу себя в зеркале. Живые люди на снимках не похожи на себя.
Эйл часто уезжает в город, показывать квартиру потенциальным покупателям и оформлять всякие документы, которые она не привезла с собой, чтобы они не стали живыми. Она всем занимается сама, потому что нет денег на риелтора. Хотя миссис Найт и оставила ей остатки своих сбережений.
В доме появляется много вещей. Одежда, посуда, средства гигиены, много личного. Оно так и подписано: личное. Эйл спешит всё это расставить и разложить по своим местам, чтобы не вернулось в коробки. Она спрашивает о сроках, о том, куда деваются вещи, которые больше не нужны, пакеты из-под продуктов и прочие отходы. Каждая вещь будет там, где должна быть, а использованные -- умрут, и их можно выбрасывать без опасений. Эйл называет дом умным, а Фентон говорит, что тогда не будет разбирать коробки, и достаёт только свои альбомы, ручки с карандашами, книги и туфли для боулинга. Потом в Газетной комнате он рассказывает мне о своём новом увлечении -- о боулинге. Я узнаю несколько новых слов и то, что Эйл против: слишком дорого, а толку никакого.
-- Тренировки и игры оплачиваются самостоятельно, -- рассказывает Фентон. -- А ещё шары, перчатки, сумка для шаров, сумка для туфель, салфетки для шаров. И награды на соревнованиях не окупят всего этого удовольствия.
Он говорит, пародируя голос Эйл.
-- Я кое-как выпросил у неё туфли, -- говорит Фентон под конец. -- Подарок на все будущие дни рождения. Да она просто откупилась от меня!
Через полтора месяца Эйл продаёт квартиру и решает устроить праздник. Она не умеет готовить, поэтому, как обычно, покупает еду в ресторане. Приносит из погреба бутылку вина -- и только этим вечер отличается ото всех остальных вечеров. Ужин начинается цивильно. Мы садимся на кухне за стол. Эйл наливает вина: себе половину бокала, а Фентону только пачкает бокал. Они чокаются, выпивают. Где-то через пару минут Эйл шутит о рисинках, будто бы они разбегаются по тарелке от вилки, а та, как паук, хватает их зубьями. Обычно что-то такое говорит Фентон, но сейчас он ест молча, тщательно пережёвывая, и не глазеет по сторонам. Потом Эйл рассказывает, как продавала квартиру. Как ей было тяжело расставаться с этой частью своей жизни: с воспоминаниями о детстве и матери. Хотя последние воспоминания -- о болезни матери -- затмили всё хорошее, что происходило в квартире за двадцать три года, и Эйл даже рада, что рассталась с ними. Какие все люди противные, и каждый -- противен по-своему. Кому-то не нравился этаж, кому-то -- цвет обоев, кому-то -- расположение комнат, кому-то -- что комнат много, кому-то -- что комнат мало.
-- Они вообще глазами читали объявление или чем?! -- говорит Эйл, хлебая вино большими частыми глотками, будто это вода, а она умирает от жажды. -- Какого чёрта ехать смотреть трёхкомнатную квартиру, если тебе надо двухкомнатную или пятикомнатную?!
Видимо, те приличные люди, которых миссис Найт посоветовала Эйл, оказались не такими уж приличными. Фентон продолжает молча есть, глядя в свою тарелку. А как доедает, сразу уходит к себе. Эйл провожает его взглядом, который я не знаю, как описать. В нём есть что-то и злое, и грустное, и вообще непонятное мне. Наверное, так можно смотреть только на своих младших братьев.
Эйл выпивает ещё бокал вина. Теперь помедленней и без рассказов о покупателях и прочих квартирных проблемах. Она смотрит перед собой, но не на дерево, не на треснутую стену вокруг, а как будто на что-то, что видит только она. Я встаю из-за стола и иду в Деревянную комнату. Уже поздно, и я, как любая вещь в доме, возвращаюсь на своё место, в кладовку. В коридоре я слышу шаги, это идёт следом Эйл. Вместе мы заходим в комнату, я пропускаю Эйл вперёд и закрываю дверь. Но до кладовки дойти не успеваю. Эти полтора месяца, что они с Фентоном тут жили, Эйл спала в закрытой пижаме, как карандаш в пенале. Переодевалась она всегда в ванной, заткнув в двери все щели, и в первую очередь -- замочную скважину, хотя я и не ходил за ней, чтобы подсматривать. Зачем мне это? А сейчас она раздевается до нижнего белья прямо в комнате, и так быстро, словно фокусник: раз -- и нет одежды. Без одежды Эйл ещё более конопатая и костлявая.
-- Подожди, -- говорит она и упирается рукой в дверь кладовки. -- Давай поговорим. Я хочу поговорить. Если я лягу спать, меня стошнит. Вечер слишком быстро закончился, у нас же сегодня праздник. А Фентон ушёл... -- Она прикрывает глаза и мелко трясёт головой, то ли кивает, то ли что. Её косматый пучок взлетает над макушкой и виснет, как перезревшее яблоко на ветке, вот-вот отвалится. -- Я так не хотела пускать сюда Фентона! Я решила ему ничего не рассказывать, в конце концов, это моё проклятие и только моё. Понимаешь, я хотела уберечь его, -- у неё вздрагивает голос, но глаза остаются сухими. Она смотрит на меня впритык, как не смотрела раньше, -- не так долго, не так без страха. -- Я думала, если Фентон войдёт в дом, то всё. А если не войдёт -- тоже всё. Я ведь была уже повязана! С самого рождения Фентона я повязана. А теперь ещё и дом привязал меня к себе. И что мне надо было -- разорваться? Фентона-то я люблю, а дом! Я ненавидела дом! Ненавидела миссис Найт, эту проклятую старуху. И тебя. Тебя я вообще ненавидела. И если бы Фентон пришёл сюда, то всё! А он понял, что я не хожу ни на какую работу. Не знаю, как он понял, он умный, хоть и ведёт себя, как последний дурак. И мне пришлось ему всё рассказать. Я думала, нет, знаешь, я была уверена, что он будет против. Он ведь всегда против того, что я говорю. Совсем неважно, что я ему говорю: почистить зубы или послать ответ в колледж. Он ничего этого не делает! Он против меня. Мой родной брат против меня. Как будто я чужая, пришла с улицы тётка и что-то ему навязывает, печенье или миксер -- он просто хлопает дверью перед моим носом. И миссис Найт меня во всём обвинила... Да, я виновата. Виновата! Что забочусь о нём, как могу. А тебе сколько лет?
-- Не знаю, -- отвечаю я.
-- Выглядишь ты на шестнадцать или даже семнадцать. Как Фентон...
-- Я выгляжу мёртвым, -- говорю я.
Эйл смеётся. Нет, она хихикает, как будто я смешно пошутил. И скрещивает ноги. Она заигрывает со мной -- в сумерках Деревянной комнаты, где тени долгие и извилистые, как тропы в лесу. Эйл заигрывает со мной, как заигрывают нелепые девушки в нелепых фильмах. Но она делает это недолго, через полминуты говорит: