-- Это ужасно, -- говорит Эйл, когда я заканчиваю. -- Ты кошмарный рассказчик. Значит, вот почему того мужчину зовут Обри, а не Оливер, и фамилия другая -- Саттон.
-- Какого ещё мужчину? -- спрашивает Фентон.
-- На днях в отеле поселился мужчина, -- говорит она уже не особо уверенно и затем рассказывает о том, как сегодня убиралась в одном номере и наткнулась на фотографию. На ней была молодая женщина, сильно похожая на миссис Найт. Эйл думает, что Обри Саттон -- её сын и вернулся в Англию, чтобы повидаться с миссис Найт. Всё ведь сходится, говорит Эйл, он снял номер в отеле, потому что ему негде жить, значит, он приехал из другого города или даже из другой страны. Всё ведь сходится, думаю я, и мне хочется на этом важном моменте, как в кино, посмотреть дому в глаза, но у него нет глаз.
Обри Саттон подходит по всем параметрам, даже возраст у него приблизительно тот же, что должен быть у сына миссис Найт. Но Эйл всё равно сомневается -- а если он не её сын и войдёт в этот дом? Фентон просто настаивает, чтобы Эйл привела его сюда. Требует провести тайное расследование, порыться в его вещах, где она может найти билет и узнать, откуда он приехал, или дневник, в котором он с детства пишет о том, как скучает по матери, и называет её по имени.
Они ещё долго обсуждают Обри Саттона, а потом расходятся по своим местам спать. Эйл обещает, что завтра попытается что-нибудь выяснить.
***
Фентон обычно не ждёт Эйл с работы, но в этот вечер ждёт. Выглядывает в окно, даже выходит во двор её караулить. Ему, наверное, всё настолько наскучило, что он уже согласен делить с кем-то дом, лишь бы в его жизни появилось хоть что-то новое и увлекательное.
Когда Эйл заходит в дом, Фентон тут же бросается к ней с вопросами. Помогает снять пальто, вешает его на вешалку, провожает Эйл в ванную. Мне немного противно наблюдать за ним.
А через пару минут выясняется, что Эйл не заслужила его галантности.
-- Я спросила, не жена ли это его на фото, -- говорит она.
-- Жена? -- спрашивает Фентон, выпучив глаза. -- Ты дура? Фотографии же сто лет!
-- Она хорошо сохранилась!
Но на фотографии не жена, а мать Обри Саттона. И больше Эйл ничего не узнала, потому что быстро убралась в номере и ушла. Она не хотела навязываться, Обри Саттон и так выглядел уставшим. Из неё получился плохой детектив, как замечает Фентон. Потом он велит Эйл завтра же привезти Обри на могилу миссис Найт.
-- Могила за воротами, -- отвечает Эйл. -- Как, по-твоему, мы скроем дом? Накинем на него брезент? Соврём, что без понятия, что это тут за дом стоит посреди поля, где рядом внезапно могила его матери?
-- С какой стати нам скрывать дом? -- говорит Фентон. -- Мы узнали, что Обри -- сын миссис Найт, в чём теперь проблема? Он имеет право увидеть дом, где жила последние годы его мать и где она потом умерла.
-- Но если он войдёт хотя бы за ворота, то уже не сможет уйти отсюда, -- говорит Эйл. -- И мы не знаем точно, ищет ли он её.
-- Ага, а фотографию выложил на тумбочку просто так!
Фентон напоминает мне себя же в тот день, когда он спорил с миссис Найт о школе и работе. Он снова не может сыграть безразличие. Он напирает -- в самом деле, как каток. Я не ошибся.
Три: Обри Саттон
На следующий день Эйл приводит его, Обри Саттона. Это огромный мужик с бородой, в вельветовом пиджаке и тёртых джинсах. А ботинки у него не хуже, чем у Фентона, -- из замши кофейного цвета.
-- Почему ваш покойник ходит? -- спрашивает Обри, увидев меня. Мы с Фентоном вышли их встретить.
-- Он живой, -- отвечает Фентон.
-- Интересно.
Обри протягивает мне руку и представляется. Он смотрит на меня без намёка на испуг, ему как будто правда только интересно. Я пожимаю его руку.
-- Холодненький, -- говорит он. -- Я работаю патологоанатомом.
-- Пошли по стопам отца, -- говорит Фентон.
-- Не совсем. Отец был хирургом, резал живых людей, а я режу мёртвых. С ними спокойно: знаешь, что точно не умрут под твоим скальпелем.
-- А он вскрыл себе грудную клетку, -- Фентон кивает на меня.
-- Правда? Покажешь?
Эйл тут же зажмуривается.
-- Господи, нет!
-- У вас есть что выпить? -- спрашивает Обри. -- На трезвую голову такое не очень хорошо усваивается.
-- Вино, -- отвечает Эйл. -- В погребе есть вино, подойдёт?
-- Да что угодно.
Эйл срывается в погреб, а Обри говорит ей вслед:
-- Вообще-то я для неё спрашивал выпить, подумал, она тут и ляжет, так побледнела.
Он говорит слегка с иностранным акцентом, и вообще выглядит как приезжий, это прямо сразу заметно.
-- А, нет, -- говорит Фентон. -- Она уже видела. Ваша матушка именно так поприветствовала её.
-- Не поприветствовала, -- говорю я. -- Это было позже.
Обри смотрит на меня, затем на Фентона и кивает.
-- Я понял, вы тут не скучаете.
Фентон провожает его на кухню, я следую за ними. Обри мельком смотрит на дерево и садится за стол. Он не выглядит впечатлённым. Как будто пришёл в самый обычный дом.
-- Итак, -- говорит Обри. -- Моя матушка жила в этом доме.
Фентон принимается взахлёб рассказывать о заклинаниях. Я перебиваю его:
-- Дом может вам всё показать, если хотите.
-- Так дом ведёт архивные записи? Полезное дело, -- говорит Обри, приподняв брови. У него они густые, и такие же рыжие, как борода, а волосы на голове -- русого цвета. Всё вместе это выглядит любопытно.
-- Это не архивные записи, -- отвечаю я. -- Дом молчит, потому что миссис Найт попросила его. Но, если хотите, он вам всё покажет.
-- Интересно, -- говорит он, но я не очень-то вижу, чтобы ему было интересно.
Возвращается Эйл с бутылкой вина у груди.
-- Вы уже всё видели? -- спрашивает она у Обри, задыхаясь то ли от быстрого бега в погреб и обратно, то ли от волнения.
Тот мотает головой.
-- Вот жду.
Эйл предлагает выпить. Обри говорит, что не пьёт, и она отвечает, что тоже не пьёт. Тогда Фентон берёт у неё бутылку и говорит, что пьём мы с ним. И тут Обри закрывает глаза, словно ему в лицо ударило ярким светом. Фентон с Эйл переглядываются, затаив дыхание. Когда спустя полминуты Обри открывает глаза, я понимаю, почему он так легкомысленно поначалу ко всему отнёсся. Дело не в железных нервах патологоанатома, а в том, что Обри не поверил. Ни в мёртвого меня, ни в живой дом. А теперь, когда вся история дома оказалась в его голове, -- он помнит её, будто сам пережил, -- вот теперь он верит. Такой трюк не смог бы провернуть ни один шутник.