А ещё она не доверяла собственной реакции. Та, что в животе. Что под ребрами. Тёплая и глупая. Интерес. Любопытство. Инстинкт: смотри дальше, там что-то важное.
— У вас на теле старая рана. Пуля вросла в мышцу, и вы её так и не вытащили.
Она сделала паузу, глядя на него в упор.
— Кто в вас стрелял тогда?
Он отвернулся. Притих. На несколько секунд, как будто что-то прокручивал в голове. Потом прошептал, почти неслышно:
— Свои.
Элли села обратно на стул у кровати. Всё внутри неё — врач, логик, женщина, потерявшая веру в “хороших парней” — орала: "Не лезь!"
Но другая часть — та, которая не умерла после развода, после пяти лет смен и одиночных ночных дежурств, — слушала.
— Вы не бандит. — Она сказала это почти с раздражением. — Иначе давно бы сбежали. Или убили меня. Или не сказали бы про "своих". Значит, вы либо агент, либо бывший агент. Или что-то посередине.
Он посмотрел на неё вновь. Взгляд был тяжёлым. Как мокрое пальто.
— Я никем не был. И никем не стал.
— Эх вы, — пробормотала она, вставая. — Говорите, что я в опасности, но даже не объясняете почему. Это не героизм, это пассивная агрессия, мистер Марлоу.
Она уже шла к двери, но на секунду остановилась.
— Я не вызову полицию. Пока. Но, Калеб...
Она обернулась.
— Если вы ещё раз попытаетесь встать с этой койки — я вас привяжу. А если решите исчезнуть — лучше исчезайте навсегда. Потому что, если вы оставите за собой хоть одну смерть… я вас найду. И пожалеете, что не умерли на моём столе.
Он кивнул. Почти уважительно.
А когда она закрыла за собой дверь и осталась наедине с мерцающим светом коридора, в голове крутилась только одна мысль:
"Что, чёрт возьми, ты скрываешь, Марлоу?"
ГЛАВА 2: МЕТЕЛЬ
За окном бушевал ветер, и казалось, что небо само сходит с ума: рвёт в клочья облака, сыплет снег, как будто хочет замести город к чёртовой матери и стереть все следы того, что тут когда-то дышало.
Для Калеба Марлоу это было благословение. Для остальных обычный вечер среды.
Эллисон Грей стояла у раковины в ординаторской, потирая руки под горячей водой и глядя на своё отражение. Свет от лампы под потолком делал её лицо строже, чем оно было на самом деле.
Её пепельно-русые волосы, выгоревшие на солнце за прежние, более лёгкие времена были стянуты в тугой хвост. Щёки запали от усталости, под глазами проступали тени, которые не закроет никакой консилер.
И всё равно в ней было что-то… неприступное. Лёд, который держится даже под солнцем. Не красавица по стандартам журналов, но женщина, от которой не хочется отводить взгляд. В её лице читалась настойчивость, не привыкшая к поражениям, и сарказм, который выдавал: "Не пытайся со мной флиртовать, я отрежу тебе метафорическую печень".
— Элли, — в коридоре появился Карл, один из медбратьев. Лысеющий, нервный и по-больничному въедливый. — Пациент... Тот, что с ножевым? У тебя есть отчёт?
— Еще с каким ножевым, — не оборачиваясь, поправила она.
— Тем более. Мы обязаны сообщить, ты же знаешь.
— Сообщим. Я сама позвоню. Через пару часов.
Карл подошёл ближе, скрестив руки.
— Ты чего тянешь? Погода, конечно, аховая, но отчёт должен быть.
Элли повернулась к нему.
— Погода не просто аховая, Карл. Машины буксуют. Телефоны в участке мёртвые. И даже если я сейчас позвоню, они приедут утром. Если смогут. А пока я предпочитаю, чтобы наш гость оставался жив.
Он фыркнул.
— Ты что, думаешь, он не преступник?
— Думаю, что он жив. И я врач. А не шериф.
Карл, судя по выражению лица, хотел что-то сказать, но знал, что с Элли лучше не спорить, если не хочешь в обеденный перерыв остаться дежурить за всю смену.
Когда он ушёл, Элли села за компьютер. Открыла браузер.
Калеб Марлоу. Имя не пробивалось. Ни по базам, ни по соцсетям. Ничего. Будто он родился и сразу исчез.
Но один факт её не отпускал: старая пуля. Кто-то уже пытался его убить. Давно. Он не пошёл в больницу тогда. Значит, привык быть вне закона. Но не обязательно вне справедливости.
Её настороженность, привычная, как защитный механизм после всех лет с бывшим мужем, адвокатом, который умел врать с таким обаянием, что даже присяжные просили у него автограф, сдала позиции.
Она не верила Калебу. Но хотела знать. Чёрт подери, это было хуже веры.