Биби бросилась к нему в слезах: «Сыночек, слава аллаху, нашелся! А я-то, старая, все глаза выплакала…» Увидела она, что Колдош едва жив (называла-то она его, конечно, Чирмашем!), говорит: «Скажу тебе правду, сынок… Свидимся ли еще, аллах ведает, стара я, а тайну твоего рождения, сынок, на тот свет с собой брать не хочу…» И рассказала Колдошу о матери его — Шааргюль…
А наши-то все уже знали, что Шайыр и есть Шааргюль. Та бросилась к Биби, и она ей все слово в слово повторила, и родителей назвала, и год рождения, так что тут уж не усомнишься, как метрику выдала…
В машине наступило продолжительное молчание, видно, у Маматая иссякли все вопросы.
Когда Маматай в накинутом на плечи больничном халате вошел в палату, то сразу же столкнулся со страдальческими, окруженными черными тенями глазами Шайыр, застывшей у постели сына. Она уже выплакала, видно, все свои слезы и теперь терпеливо ожидала, когда у него снова наступит просветление: вот уже три дня Колдош опять находился в забытьи.
Медсестра сразу же предупредила Маматая:
— Как видите, пока вам здесь делать нечего. Только из уважения к Айкюмуш выдала вам халат. — И обращаясь к Шайыр: — Советую и вам отдохнуть. Если что, тут же позову.
Но Шайыр отрицательно покачала головой. Медсестра вывела Маматая в больничный коридор и тихонько прикрыла за собой дверь.
— Сестра, есть хоть маленькая надежда? — тихо спросил Маматай.
— Сама Айкюмуш Торобековна оперировала! Понимать надо! Обязательно должен жить! А потом, если бы вы знали, какие у вас на комбинате люди сердечные!.. Колдош много крови потерял — нужно было срочное переливание, знаете, сколько желающих отозвалось: и ребята, и даже Насипа Каримовна, и этот, как его, русский, такой рыжий и веселый?..
…В следующий раз Маматай пришел к Колдошу, когда ему разрешили понемногу, не утомляясь, разговаривать. Садясь у него в ногах, Маматай заметил на его глазах слезы.
— Что ты? Теперь, сам знаешь, все плохое позади… Теперь будешь сил набираться…
Колдош молчал, глотая слезы и благодарно глядя на Маматая, потом крепко пожал ему руку своей огромной, по-прежнему крепкой рукой.
Колдош нервничал, переживал, опасаясь, что бывшие кореши оклевещут его на допросе, свалив на него убийство того парня, чье имя и документы получил он от них когда-то. Ему бы выговориться, облегчить душу, а он молча кусал губы, отказывался от еды, так что Шайыр совершенно измучилась с ним.
И снова показательный судебный процесс, связанный с делом Колдоша, в большом зале комбинатского клуба. Процесс затянулся на несколько дней. И не было такого человека на комбинате, кто бы не интересовался судьбой своего рабочего парня… Всем хотелось самолично заглянуть в глаза преступников, искалечивших только-только начинавшуюся жизнь Колдоша, им хотелось увидеть глаза, забывшие о человечности и долге, о живой своей душе, чтобы всегда уметь отличить их в людской толпе, помочь близким избежать их жестокости…
А перед судом предстали действительно опасные, утратившие все человеческие качества преступники. Ради легкой наживы, кутежей они с легкостью калечили и убивали, кочуя для собственной безопасности из одного города в другой. Колдоша они поймали на малости, воспользовавшись его беспризорностью и растерянностью перед незнакомой, городской жизнью…
Колдош появился на процессе в качестве свидетеля только в конце заседания и ненадолго, так как врачи опасались за его здоровье. Он спокойно и основательно отвечал на все вопросы.
Среди вопросов, заданных Колдошу, был и такой: что помогло ему вернуться на комбинат, отказаться от прежней жизни? И Колдош, не задумываясь — видно, ответ давно созрел в его душе, — ответил:
— Да, началось с булочки, а кончилось краденой с комбината тканью… Страшно подумать сейчас, в каком пьяном угаре был тогда…
Все слушали Колдоша с сочувствием, потому что было видно, что это не просто слова, не просто желание расположить к себе публику, чтобы извлечь для себя пользу из человеческой жалости.
— Думаете, сразу очнулся? Сразу все понял? О-о-о, нет! Злился тогда, винил всех, только не себя… И злоба моя была не против врагов, а против истинных друзей. Тогда я все надеялся, что подадут мне весточку кореши, откупят, ведь куш я для них сорвал знатный, — в волнении Колдош и не заметил, как перешел на блатной жаргон. — Да только зря поверил их обещаниям, мол, не боись, если что — вызволим хоть откуда, вернем на свободу…