— Кто? — спросил Саяк.
— Я, Аджар.
Саяк открыл дверь, вошла Аджар, продрогшая, зуб на зуб не попадает, сказала, что хотела поехать к тетушке, да только напрасно мокла под дождем: не было ни одной попутной арбы. А пешком идти невозможно, лужи по колено.
Рассказывая это, она выжимала подол платья. Вода струйками стекала на пол.
Саяк знал, что у Аджар нет родителей, правда, где-то в кыштаке живет старая тетушка, к которой она иногда ездит. Привозит оттуда полные сумки испеченных с луком кукурузных лепешек, жестких, как камень. Всегда голодному Саяку они кажутся очень вкусными. Из-за проклятого дождя не суждено завтра полакомиться ими.
— Саяк, — сказала Аджар робко, — мне надо выжать всю одежду, а то простужусь.
— Валяй!
— А что мне надеть?
— Возьми мой плащ, в углу висит.
В полумгле Аджар нашарила плащ.
— Дырявый какой.
— Больше ничего нет.
После некоторого молчания Аджар повторила смущенно:
— Саяк, все же мне надо выжать одежду. Выжму и повешу на кровать. Пока подсохнет, полежу немного в твоей постели, не обидишься?
— Чего ж обижаться!
Девушка юркнула под одеяло. Саяк пересел на кровать у противоположной стены. Ни матраца там, ни подушки — одни голые доски. Матрац, одеяла и подушка выдавались в общежитии под расписку, а он в этой каморке пока один. Каждый раз, возвращаясь с работы, надеется: «Сегодня поселят ко мне новичка, будет с кем словом перемолвиться».
Пригревшись в постели, Аджар оживилась, стала рассказывать какие-то смешные истории.
Было уже поздно. Вдруг в коридоре послышались шаги, кто-то шел в тяжелых сапогах.
Аджар умолкла на полуслове.
— Ты что! — удивился Саяк.
— Тс! — Аджар дернула его за руку.
Кто-то протопал мимо их двери, остановился в конце коридора. Донесся осторожный стук.
— Стучит в мою дверь, — шепнула Аджар.
Пришедший стучал все сильнее, потом заколотил в дверь. И снова его тяжелые сапоги протопали мимо их комнаты, аж пол застонал! Видимо, человек этот злился, что ему не открыли.
Саяк и Аджар затаились, боясь шелохнуться.
Когда шаги смолкли и хлопнула наружная дверь, Аджар сказала все еще шепотом:
— Это наш комендант.
— Комендант? — спросил Саяк, ничего де понимая.
— Он видел меня, когда я вернулась в общежитие.
— Ну и что? Пусть видел.
— Да он, дурак, преследует меня…
— Как преследует? — с детским любопытством спросил Саяк.
— Будь он проклят! — Аджар с головой укрылась одеялом.
Молчал и Саяк, чувствуя недоброе. Спустя некоторое время старая железная кровать заскрипела — Аджар приподнялась, потрогала свою одежду.
— Еще немного полежу. Можно?
И тут на улице завязалась драка. Крики. Ругань. Вдруг с оглушительным звоном, разбив стекло вдребезги, угодил в окно камень. Саяк повалился на кровать, инстинктивно защищая руками голову. В комнату ворвался холодный сырой воздух.
С улицы донесся топот ног, и все стихло.
— Саяк, тебя не поранило?
— Нет.
— Ты слышал, Саяк? Среди них и наш комендант. Я его голос узнала. Видишь, дурак он… Я вечером заметила, когда вернулась, что он пьяный.
— Да, и я узнал его голос.
— Он еще придет, — испуганно сказала Аджар.
Она осторожно потрясла одеяло. Звякнули осколки. Саяк нашарил у двери веник, замел битое стекло к окну.
— Саяк, я боюсь идти в свою комнату… Боюсь… Здесь останусь сегодня, а?
— Ну, как хочешь, — ответил Саяк нерешительно.
— А ты? Где будешь спать? Холодно ведь. Чувствуешь, как несет из разбитого окна?
— Накину на плечи плащ и посижу.
Аджар умолкла надолго. Потом тихо сказала:
— Саяк, а может, ляжешь со мной рядом? Поместимся. — Она подвинулась к стене. — Давай ложись, вот сколько места.
Саяк давно уже озяб. Ни слова не говоря, он разделся, лег рядом с Аджар. В его постели было тепло, как никогда. Всю зиму промучился Саяк на ней, скрючившись, никогда не согреваясь по-настоящему: лоснящаяся от грязи постель всегда была холодной.
Он лег на спину, вытянув ноги и прижав к бокам руки, стараясь не прикасаться к Аджар. Но она поступила иначе.
— Ой, бедненький, смотри, ноги и руки совсем как ледышки. — Она обогревала его своими руками.
Ее тело было пышным и мягким, а грудь нежной, крепкой, выпуклой, как у голубки, и вся она казалась Саяку необычайно гладкой. Играя и возясь со своими сверстниками мальчишками и девчонками, он с детства привык к их обветренной шершавой коже и выпиравшим костям. И мать у него была худой, как жердь. Он даже не предполагал, что у кого-то может быть такое тело.