Первыми устроились на расстеленных плащах признанные комбинатские парочки, тихо обменивались между собой ленивыми замечаниями. Тут же на мелкой травке сбились в круг волейболисты. И только самые отчаянные из приехавших бросились к реке. Среди них, конечно, и Маматай.
Горная вода обжигала, перехватывала дыхание. Разгоряченные ледяным купанием, джигиты с гортанным криком выскакивали на берег и принимались гоняться за девушками, не решающимися войти в речку. Шутки и веселая возня оглашали окрестность, а эхо множило это молодое веселье и возвращало упруго, как будто тоже играло в волейбол…
Маматай, ухватившись руками за прибрежный валун, вдруг увидел Бабюшай, замер от волнения. «Неужели Букен, возможно ли?» — не поверил своим глазам, потому что привык к ее простенькому ситцевому платью, низко, почти до самых бровей, повязанной косынке; в домашних шлепанцах, чтобы не уставали ноги, девушка казалась ему и в цехе уютной и привычной. Отношение у Маматая к ней складывалось ровное, скорее нежное, чем пылкое… Сегодня же он по-новому открывал Бабюшай для себя: черный купальник оттенял белизну тела, туго обхватывал полную грудь, подчеркивал стройность девичьего стана. Бабюшай была красива налитой, цветущей красотой. В ее движениях уже не было незрелой угловатости, они были свободными, плавными, раскованными. Чувствовалось но всему, что Бабюшай вполне сознает свою привлекательность и не стесняется ее. Она спокойно встретила восхищенный взгляд Маматая, и парень отвел глаза, не захотел показать растерянности, унижающей, по его мнению, мужчину.
А девушка как ни в чем не бывало вошла в воду, но купаться не стала… Бабюшай не была бы Бабюшай, если бы вдруг украдкой не набрала полную пригоршню воды, и, звонко смеясь, не облила греющегося на валуне, притихшего Маматая, и не кинулась бежать по берегу, разбрасывая быстрыми ногами серебристый речной песок.
Как тут быть Маматаю, как удержать себя в узде, когда ноги сами подняли его и понесли неудержимо и властно по тому же искристому песку? И вот уже трепетная Бабюшай в его сильных руках. А Маматай совсем теряет голову от этой близости, оттого, что глаза у девушки озорные, жаркие, с загадом, а руки не очень настойчиво упираются в его грудь. И Маматай легко поднимает ее, теплую, податливую, и несет на самую середину потока, вместе с ней погружается в пенистую стремнину. Бабюшай только и успевает крикнуть:
— Сумасшедший!
«Конечно, сумасшедший…» — соглашается про себя Маматай, ощущая приятную теплоту, разлившуюся по всему телу, теплоту общности сердец и какой-то неведомой тайны, связавшей их с Бабюшай тонкой, пока еще непрочной ниточкой. И, боясь за нее, такую слабую и нежную, они, не сговариваясь, решили идти домой пешком… И в этой их первой совместной дороге заботливо сопровождало солнце, огромное огненное колесо. Оно коснулось вершинного горизонта только тогда, когда Маматай с Бабюшай, взявшись за руки, вошли в город.
Маматай смотрел на девушку и думал, что совсем о ней ничего не знает — ни о ней, ни о семье. Решившись наконец спросить Бабюшай о ее отце, он услышал в ответ заливистый, веселый смех и обиженно замолчал.
— Опять обиделся. Чудак, да ведь ты с моим отцом чуть ли не каждый день встречаешься на комбинате. Только ты, Маматай, наверно, один не знаешь, что мой отец Жапар-ага…
— Жапар-ага? Аксакал? — Маматай так резко остановился, что чуть не потерял равновесия. — Мой наставник? Невероятно…
Маматай нисколько не преувеличивал, назвав Жапара-ага своим наставником. Совсем недавно, сразу же после ответственного назначения, Маматая пригласил к себе в партком Кукарев для напутственного слова.
— Знаю, что веришь мне, Маматай, — крепко, по-мужски пожимая руку молодому инженеру, приподнялся со стула парторг, — и от доброго совета не отмахнешься…
Кукарев задумался. И Маматай с горечью заметил, как постарел и побледнел Иван Васильевич, как устало ссутулились плечи. А Кукарев молчал, видно, собирался с мыслями. Наконец он взглянул на Маматая доверительно и серьезно.
— Начальник производства, у кого ты теперь заместитель, молодой инженер, опыта тоже кот наплакал… — Кукарев добродушно похлопал Маматая по плечу. — Так вот, если что, есть у тебя старший мастер Жапар-ага… Опирайся на него… И мы поможем.
— Конечно, старший… — Маматай сделал многозначительную паузу, улыбнулся, — по рангу положено подчиняться.
— Не ожидал от тебя, парень, — нахмурился Кукарев, отчего лицо его прочертили глубокие, горькие морщины. — Конечно, ты дипломированный инженер, но не зарывайся… Жапар практик с почти полувековым стажем… технику и технологию производства постиг не только головой, но и руками… Жапар — мудрец, человек с высокими моральными принципами. Он еще на шелковом комбинате получил почетного «Мастера-воспитателя»! Вот теперь знаешь все, больше тебя не задерживаю…