— Жапар-ака, я же говорил Саякову, что сначала осмотреться хочу, а он как отрезал, мол, назначили, оказали доверие…
— Есть вина и администрации, не скрою, — нахмурился Суранчиев. — Назначить-то назначили, а помочь забыли… Я и Кукареву прямо об этом заявил. А он мне в ответ, мол, предупреждал о трудностях, просил не зарываться, меня, мол, рекомендовал в советчики как ветерана…
Маматай виновато опустил голову, а Жапар ободряюще похлопал его по плечу.
— Ну вот и обиделся. Ох, молодежь, молодежь… Если бы молодость умела, а старость могла!.. Ладно, не горюй! Сказали — поможем… А тебе урок на будущее…
…Они вышли с Бабюшай за калитку. Время было еще не позднее, но солнце уже не пекло. Оно золотило верхушки карагачей вдоль дороги, запутывалось в придорожных травинках. Настроение у Бабюшай, судя по всему, было благодушное, размягченное.
— Что ж, выкладывай, что там у тебя, Маматай? — взглянула она на парня чуть-чуть искоса, изучающе.
Маматай хмуро передал ей содержание разговора, состоявшегося у него с Чинарой о Колдоше.
— Понимаешь, какое равнодушие! Но даже не в этом дело! Спросят в первую очередь с комитета комсомола, с руководства! И это правильно! Просмотрели… Под носом такое творилось… Да и парня жалко… Одинокий он — вот что тебе скажу!..
Бабюшай не спешила вступить в разговор. Характер у нее — основательный, спокойный. Она понимает, что легче всего осудить другого. А что сделали конкретно они с Маматаем и что могут сделать?
— Обсуждали мы его достаточно. С Колдошем осталось попробовать только одно — доброту… если поймет хоть что-нибудь.
— А я что? И я так думаю.
— Напрасно, Маматай, считаешь Чинару зазнайкой. Правильно, строгая, не любит ничего бессмысленного! А Колдош? Что ж, Колдош… Парень отчаянный… Такого и полюбить, и пожалеть трудно: изверившийся, колючий. Ладно уж, сама поговорю с Чинарой…
Маматай благодарно улыбнулся девушке.
— Суд выездной будет. Показательный, прямо на комбинате.
— Откуда узнала?
— Иван Васильевич сегодня отцу сказал.
— А Колдошу известно?
Бабюшай неопределенно пожала плечами.
— Вот я и говорю, Букен, — равнодушные мы… Решается судьба человека — нашего, рабочего… Представляешь себе, что может получиться? Опять упрется на своем, мол, ничего не боюсь… Мы должны доказать Колдошу, что сила — не он, а мы, организация!
Бабюшай неожиданно для Маматая вспылила, даже голос у нее зазвенел на самой высокой ноте:
— Все сила да сила. Не сила нужна, а душевность. И, что ни говори — ум! С Колдошем ухо востро держать приходится! — И отходчиво добавила: — Чинара, по-моему, очень подойдет.
Вдруг они услышали совсем рядом нарочитое покашливание — это их ивановский монтажник Петров, человек общительный, легкий, что называется, душа коллектива.
— Наш вам нижайший, — скороговоркой начал он, приподнимая двумя пальцами за козырек свою видавшую виды кепочку. Глаза у Саши — безрадостные, и шутил он, как видно, по привычке, а не от душевной полноты.
— Что-нибудь случилось, друг? — почувствовал его настроение Маматай.
Но Петров мрачно замолчал, что было совершенно на него не похоже. Молчал и Маматай. А Бабюшай сразу же засобиралась уходить, благо калитка ее оказалась совсем рядом.
— Ладно, пошла я. До завтра…
Саша достал сигареты, протянул Маматаю, закурил сам и долго с напряженным лицом — руки в карманах — раскачивался с пятки на носок.
— Все линию сдаем, не сдадим никак… На живую нитку лепим! Не пойму я вашего Саякова! Инженер вроде толковый, а в толк взять не хочет, что при такой форсированной сборке — сразу же после пуска поломки замучают! — И еще больше посуровел голосом: — Прямо тебе скажу, Маматай, не привык я так работать и не желаю… Завтра обо всем заявлю в дирекцию!
Маматай стоял растерянный, разминая в пальцах сигарету, наконец, кое-как справившись с нервами, сердясь на свою беспомощность, сказал:
— Все правильно, Саша. Только кому заявлять будешь? Темира Беделбаевича сейчас нет. А заместители, сам знаешь, скажут — ждите директора… Все опять упрется — в главного инженера, то есть в Саякова, — и, отводя глаза в сторону, добавил: — А меня и слушать никто не захочет, не в чести я…
— И пусть… Молчать не буду и Саякова не боюсь, — стоял на своем Петров. Чувствовалось по всему, что мнения не изменит и от своего решения не отступит.
Маматай шел озадаченный, с любопытством и затаенным интересом поглядывая на Петрова: вот тебе и Сашка из Иванова, как любил сам Петров называть себя! Веселый, уживчивый, безобидный балагур, всеобщий любимец! Он и работал, по мнению Маматая, так же, как и жил, — легко, играючи, без очевидного усилия! И никто это Петрову в заслугу не ставил. А вот она, оказывается, в чем его человеческая сердцевинка… И Маматай почувствовал себя вдруг мальчишкой перед этим железным парнем, перед его величием. А еще стало понятным ему настроение отделочников, их хмурое молчание и напряженность в глазах.