В своих невеселых мыслях Насипа Каримовна никак не могла взять в толк, почему у Чинары не складывается личная жизнь. Девушка видная, серьезная. На комбинате ой как уважают, ценят. Чего еще надо? Живи, радуйся, люби, расти детей. «Видно, принца ждет… Ох довыбирается — так всегда бывает! Удивит и мать, и весь честной народ! — И старалась успокоиться: — Нет-нет, видно, любовь ее еще не подстерегла. У таких молчальниц всегда все внезапно, как весенняя гроза».
Ей хотелось изо всех сил верить в то, что Чинара ее не засохнет, не надломится, устоит, и материнским, чутким сердцем принимала без остатка прямоту и справедливость жизни.
Чинара, конечно, догадывалась о настроении матери, когда перехватывала изредка ее скорбные взгляды, и хмурилась. «И почему это матерям — самое главное выдать замуж? Спешат, спешат, а куда, спрашивается? Счастье в любви, в понимании! И мать это прекрасно знает, а вот как все печется — о продолжении рода, о внуках, — упрямо думала она, вполне сознавая свою несправедливость к матери. — Дети, дом, семья — во что бы то ни стало!» Нет, она, Чинара, с этим никогда не согласится, хотя, наверно, не было на свете такой жертвы, на которую она не пошла бы ради нее…
Чинара, замкнутая от природы, обычно избегала прямых разговоров о себе и о своем наболевшем, особенно с матерью, ведь слова, по ее мнению, ничего не решали, ничему не помогали… Да и зачем? Слова расслабляют, откровенность же признает право вмешательства в судьбу, а она, Чинара, хочет быть хозяйкой своих поступков. А ее стихи? И здесь она не допускала рассусоливания, объяснений, дамских ужимочек… Самые дорогие ей стихи она пока не покажет никому. А Каипов пусть довольствуется ее публицистикой в газетах. Чинара не потерпит никакой дилетантской критики. Да, она не как все… Нечего ее путать с другими… И судьба у нее — иная. Конечно, исключительная, трагическая…
Шаг у Чинары — стремительный, легкий. Она и не заметила, как оказалась дома, рядом с матерью, устроившейся возле телевизора. Чинара еще долго отходила от обидного разговора с Каиповым. Губы у нее презрительно морщились, а щеки горели от возмущения и быстрой ходьбы.
Насипа Каримовна, поглядывая на дочь, недоумевала: «Неужели со свидания? Дай-то аллах… Может, еще и внуков дождусь!..»
А у Чинары были свои заботы. Все же самолюбие ее сильно задел Маматай. Вечно он лезет туда, где его не спрашивали, вечно учит других (до своего-то дела руки и не доходят!), вечно выговаривает, и кому — целому комитету комсомола! Не тем занимаемся! Как пришел на комбинат, так и началось… Хочет всем показать, что она, Чинара, не справляется с работой комсорга!..
Вот так всегда: не узнает, не поинтересуется — бах, не зная броду!.. И теперь решил почему-то, что комсомольцы от Колдоша отступились… Если не побежали сразу в тюрьму, значит, не работаем! А что толку от его суетни? Колдош, Чинара уверена, даже выйти к нему не снизошел. Такие, как Каипов, только мешают. Наивный человек Маматай. И еще шумный, все у него — с пылу, с жару, кое-как. Вот и в начальниках по этой причине не удержался. Нет, Чинаре он — не авторитет. У нее свой стиль, свои методы работы. Она все обдумает, все рассчитает, когда чем заняться. К Колдошу — тут глаза у девушки стали строгими, непримиримыми — она, конечно, пойдет, и пойдет не для «галочки» в отчете, тогда, когда этот «супермен» Колдош насидится как следует в своей одиночке и будет рад не только ей — даже Маматаю… Уж тогда-то она возьмет реванш за все обиды и унижения! Чинара умеет молчать, долго не обнаруживая памятливость на обиды, умеет ждать своего часа. Она давно усвоила, главное в жизни — не пороть горячку. Только когда медленно запрягаешь — езда получается быстрая, без дорожных происшествий…
Чинара, еще до прихода в комитет Маматая с упреками и призывами к сознательности, побывала у Темира Беделбаевича с разговором о Колдоше. На первых порах директор принял ее официально, скрывая за строгостью свое раздражение и на Колдоша, и на складских ротозеев в охране, и на всю молодежь комбината, от которой только и жди сюрпризов. И надо же было случиться всему этому, когда ему, Темиру Беделбаевичу, до пенсии всего ничего… Нет-нет, пора уходить! Вот выздоровеет Иван Васильевич, пустим автоматическую линию в отделочном — и с аллахом! Нет уже у него, Беделбаева, и былой хватки, и энергии… А заместители? Что заместители? Одно слово — иждивенцы: беззубые, инертные, им только за директорской спиной отсиживаться. Ничего, вот придет новый директор… Новая метла чисто метет… Ему же, Беделбаеву, только бы без новых осложнений, с почетом на пенсию…