Откладывать свои решения она не умела и не желала. Не стала Шайыр ждать и возвращения директора, а теперь поняла, что сделала глупость, придя к Саякову…
Алтынбек, подняв длинную, с изломом, бровь, ждал, с чем к нему пожаловала эта пармановская «жертва». Будь на то его воля, он давно бы убрал ее с комбината… А теперь, встретив ее колючий, ненавидящий взгляд, только утвердился в своем намерении. «Ничего, погоди, я тебе дам укорот, перестанешь зыркать… Я тебе не Маматай!.. Да, кстати, вот и выход»… — обрадовался Алтынбек и вслух сказал:
— Что? С Парманом не вышло, так теперь Каипова решила на себе оженить? — и потянулся за пачкой сигарет, чтобы закурить, довольный собственной находчивостью, мол, нас никто не слышит, а ты после такого сама отсюда сбежишь…
Алтынбек несколько не рассчитал. Шайыр, пока он возился с сигаретой, подошла к нему вплотную, влепила звонкую, тяжелую пощечину и быстро вышла из кабинета, почти столкнувшись с Насипой Каримовной.
— Сестра, да на тебе лица нет!.. Что-нибудь случилось, а? — Насипа Каримовна взяла Шайыр под руку и усадила на стул, пододвинув другой, села рядом, взяла за руку.
У Шайыр не было сил сопротивляться. На душе у нее, как все последнее время, было муторно… А рука у Насипы Каримовны была спокойная, доверчивая. Шайыр молчала, боясь нарушить это минутное облегчение. Только сейчас она осознала, как долго не было в ее жизни такого простого человеческого внимания.
Так она и сидела, замерев, почти не дыша, отвернувшись к окну, пока не услышала теплые, от души слова, в которые поначалу она просто не в состоянии была вслушаться:
— Не сердись на меня, что лезу к тебе со своим по-простому. Не бойся, скажи, если что… Не обижусь… Ох, Шайыр, если б знала, сколько мне досталось на веку, а вот жива и людей не сторонюсь… Конечно, в своем несчастье не судьбу виню, а себя… Тебе легче… Тебя люди несчастной сделали, а я сама… Было, было время — в голос кричала, волосы на себе рвала… А люди, их тоже понять можно — у всех тогда своего горя хватало. Мне же тогда очень мало нужно было — понимающего взгляда, доброго слова, даже сурового окрика… Мне бы этого на годы хватило… Вот и подумала, может, и с тобой, сестра, такое же происходит? А я, глупая, боюсь помехой быть!.. Да лучше прогони, чем буду потом корить себя за равнодушие…
Шайыр смотрела на Насипу Каримовну и думала: «Вот ведь как в жизни случается! От нее-то я меньше всего ждала сочувствия…» Шайыр недолюбливала ее, потому что считала сухой, настырной, любящей покрасоваться в президиумах и на общественной работе. «Такие правильные завсегда осудят, мол, не так живешь, не так одеваешься… А я вот скроена не вдоль, а поперек, и ничего тут не попишешь», — не один раз мысленно обращалась Шайыр к ничего не подозревавшей Насипе Каримовне, сверля ее пронзительным, недобрым взглядом.
Теперь, мало-помалу приходя в себя, Шайыр посчитала обидными слова Насипы Каримовны, говорившей, что она так же обойдена жизнью. У Шайыр даже промелькнула злорадная мысль: «Осколки к осколкам прислониться хотят… да вот как ни пыжься — целого все равно не получится… Вот чудо в решете — увечный дружбой увечного похваляет». В ней все еще хорохорилось тщеславие, которое ей казалось гордостью и непримиримостью со всем недостойным в жизни. «Да чем же я отличаюсь от Саякова, — вдруг как током ударило ее, — чем?»
Шайыр не понимала, что с нею происходит. Неужели то, что ей вдруг посочувствовала Насипа Каримовна, о которой на комбинате сложилось самое противоречивое мнение, так болезненно неприятно? Или еще что? Шайыр не догадывалась, что корень-то всех ее бед был в ней самой, в свойствах ее характера. По природе своей она была деятельной, энергичной. Ей была больше свойственна роль опекуна, а не опекаемой, что ненароком навязывала ей Насипа Каримовна и против чего восставала вся натура Шайыр.
— Поверь, мое горе больше твоего, потому что непоправимо… У тебя еще жизнь наладится, сестра…
Теперь уже Шайыр держала Насипу Каримовну за руку и удивлялась, куда девались ее обида и неловкость в их скоропалительной дружбе. Ей хотелось опекать и беречь Насипу Каримовну, сделать для нее все возможное и невозможное. Хотелось приласкать, ободрить, защитить, потому что ей нужна была не поддержка, а деятельность, сознание, что без нее не обойдутся, не сдюжат…
— Ой, не будем считаться синяками да шишками. Давай говорить о хорошем. Вот у тебя дочь на выданье, небось душа замирает, как подумаешь о расставании с ней, а?
У Насипы Каримовны обозначились добродушные морщинки у глаз, а глаза такие молодые, ясные, чуть-чуть выпуклые. Она по привычке поправила очки.