И только станки, не понимая горя людей, бесстрастно пряли и тянули хлопковые нити, ткали, наматывали свои бесконечные метры на огромные катушки, отбеливали, сушили и красили… Для чего? Для кого? Все это теперь казалось лишним, ненужным…
Маматай, вырубив ток, остановил производство, непривычно гулкими, странными и чужими шагами вернулся в цех…
Сейчас горе было общее. Люди инстинктивно жались друг к другу, боясь остаться с ним наедине, боясь своих мыслей и запоздалых раскаяний, а ведь они были, были!.. И у Маматая! И у Кукарева! У Петрова и многих других… И никуда от этого не деться, рано или поздно они все-таки придут к каждому поодиночке и начнут казнить изо дня в день. И что тут противопоставить в этом единоборстве с совестью, с памятью своей?..
Думы Маматая, как искры живого разгоревшегося костра, поднимались высоко и относили его к тем дням, когда он, деревенщина деревенщиной, появился на комбинате, робея и стесняясь не только что чужого слова, но и просто взгляда, брошенного ненароком в его сторону!.. А Хакимбай, конечно, понял его состояние, да только и виду не показал. Будучи уже инженером и всеми признанным изобретателем, он принял Маматая в свое братство, мол, «скучно одному»… Маматай и тогда ему не поверил, ведь к Хакимбаю всегда тянулась вся комбинатская молодежь… Вон даже Саша Петров привязался к нему, как к родному.
В душе Маматая постоянно жила какая-то непонятная тревога за Хакимбая, как будто уже с самой первой встречи с ним он предчувствовал неизбежную скорую разлуку… Недаром у Маматая так тоскливо замирало сердце перед отъездом в командировку… А дотом как будто оглох и ослеп… «Все это наша постоянная суета! Некогда остановиться, вспомнить о дорогих сердцу людях, — расстраивался Маматай. — Даже об отце вот вспомнил по-настоящему, когда тот попал в больницу…»
Маматай с первых же своих дней на комбинате понял, кто такой Хакимбай Пулатов.
Как-то, помнится, он после окончания смены выскочил на улицу и вприпрыжку помчался к общежитию: на вечер у них было назначено свидание с девушками, и собирались они не в свой комбинатский клуб, а в центральный кинотеатр в горсаду!
Маматай ворвался в их с Хакимбаем комнату, резко распахнув дверь, и от избытка чувств подбросил кепку к потолку. Пулатов, как всегда, сутуло выставив лопатки и поглядывая в уже начинавшие наливаться чернильной синевой вечера окна, мерил комнату длинными нескладными шагами.
— Пошли, да? — еле выговорил сквозь сбивчивое дыхание Маматай.
— Поход отменяется, дружище, — как-то отрешенно сообщил Хакимбай и снова закружил по комнате.
— Почему это? — заранее обиделся Маматай.
— Несчастье у нас, понимаешь?.. С Сарыком… — Хакимбай болезненно сморщился. — Рукой попал в станок…
Маматай съежился на своей койке, боясь дальнейших подробностей, но Хакимбай больше ничего не сказал. И в комнате — третьим лишним — поселилась гнетущая тишина, только слышались — шарк-шарк — настороженные шаги Хакимбая. И Маматай не выдержал, сорвался с койки и бросился к городской больнице, там он и наскочил на Сашу, понуро прислонившегося к больничному дереву плечом, вопросительно заглянул ему в самые зрачки.
Саша отвел взгляд в сторону и достал мятую пачку сигарет, и они молча закурили.
— Кто что болтает, — выпуская сильную струю дыма, тихо сказал Саша. — А сам я думаю, у Сарыка дела — швах… Сей момент тут сестричка одна пробегала… — И он выразительно провел ребром ладони чуть ниже локтя…
Воображение Маматая рисовало ему самое отчаянное положение Сарыка, и он морщился почти от реальной боли и отчаяния, сопереживая своему младшему товарищу… Теперь-то воочию убедился, как прав был Кукарев, то и дело напоминая им о правилах техники безопасности, а им, бывало, как об стенку горох!.. «И зачем я Сарыка уговорил остаться на комбинате, — запоздало терзался Маматай, — лучше бы ехал обратно в свой кишлак, руки целы остались бы!..»
Маматай вдруг вспомнил, что в этой самой больнице работает главным хирургом дочь их председателя колхоза, и решительно направился к дежурной сестре:
— Попросите, пожалуйста, Айкюмуш Торобековну.
— На операции, — строго сказала сестра, даже не взглянув на Маматая. — Ждите, только, наверно, придется долго ждать.
Маматай послушно опустился на жесткий, выкрашенный в белый цвет табурет и погрузился в какое-то странное оцепенение, как будто выпал из потока времени и теперь смотрит ему вслед, как в хвост скорого поезда, стремительно уносящегося вдаль, отсвечивая красными тревожными сигналами. «Фу-ты, — тряхнул головой Маматай, вдруг сообразив, что безотрывно вперился взглядом в красную лампочку над рентгеновским кабинетом, — и чего только не нагородится!..»