Жапар вдруг замолчал. По лицу, суровому и горестному, было видно, как далеко он сейчас сердцем и мыслями. И Маматай не решился окликнуть Жапара, напомнить ему о себе. Так они и сидели рядом, на одной скамье, но так недосягаемо далеко в своих думах и переживаниях.
Наконец Жапар-ака заговорил спокойным и даже каким-то отчужденным голосом:
— В середине февраля в одном из сражений наш батальон понес большие потери… Меня тяжело ранило в грудь, осколком разбило колено. Иван Васильевич взвалил меня на спину и пополз… Я ему приказывал оставить меня, так как не было надежды спастись обоим, но он упрямо полз и полз, а я чувствовал, что замерзаю от лютого мороза и сильной потери крови…
Видно, тащил меня Иван Васильевич всю ночь, так как очнулся я уже вблизи санчасти на рассвете. К нам спешили санитарки. Иван Васильевич помог им погрузить меня на машину, которая и доставила меня в один из московских госпиталей, где на мое счастье работала врачом мать Кукарева Варвара Петровна.
— Вот это да! — не удержался Маматай. — Попробуй придумай такое!..
— Если бы не Варвара Петровна, быть бы мне инвалидом… Она спасла мне ногу. А случай был тяжелый: раздроблена коленная чашечка и сильное обморожение… Отнеслась Варвара Петровна ко мне, как к родному сыну, старалась подкормить меня: то яйцо принесет, то еще что-нибудь… И это в такое-то время!.. Вот какая у Ивана Васильевича мать, Маматай!.. «Кушай, кушай», — а сама смотрит на меня с такой материнской жалостью, что я чуть не плакал от сочувствия и благодарности. Так вот, Маматай… Родные мы теперь на всю жизнь…
…А тем временем удлиненный, серебристый, как рыба, самолет, набрав высоту и описав плавный полукруг, устремился на запад, вслед за вечерним солнцем, заливающим горизонт алым спелым румянцем.
А вскоре между Маматаем и Жапаром-ака состоялся такой разговор.
— Маматай, хочу, чтобы узнал от меня первым, — сказал Суранчиев. — Заявление написал я в партком с просьбой освободить от обязанностей парторга цеха.
Начальник цеха от неожиданности заморгал ресницами:
— Да как же так, Жапар-ака?..
— Ничего, Маматай, справитесь и без меня. Старый я стал, за всеми, тем более за молодыми, не угонишься… Так вот, имей в виду. А на свое место рекомендую Халиду Хусаиновну. Думаю, что в рекомендациях она и не нуждается.
Халида Пулатова действительно в рекомендациях не нуждалась. Вся ее трудовая и партийная биография на виду: отличная ткачиха, спокойная, выдержанная. Посмотришь на нее и не поверишь, что недавно похоронила мужа, одна растит сына с дочерью… Не потеряла себя от горя, разве что стала более замкнутой и неприступной. Сколько раз Бабюшай говорила Маматаю: «Халида у нас — самая душевная и отзывчивая! Это только с виду она гордая». А Маматай все-таки долго не решался заговорить с ней о ее личных, семейных делах на правах друга Хакимбая и руководителя цеха…
Бабюшай помахала Маматаю рукой:
— Иди сюда, знакомься с новым нашим парторгом!
Маматай, смущенно улыбаясь, пожал руку Халиде.
— Видишь, какой начальник у нас робкий? — поддела его по-свойски Бабюшай.
Халида улыбнулась неожиданно просто и открыто. И улыбка у нее была красивая, молодая. Маматай с болью осознал, как рано овдовела она и как одинока в лучшую пору своей жизни.
Перехватив взгляд Маматая и поняв его настроение, Халида нахмурилась и заговорила о деле:
— Ну что ж, Маматай, давай знакомиться. Вот видишь, столько проработали бок о бок, а как следует друг друга не знаем.
— Авторитет у тебя огромный, Халида, и для меня большая честь работать с тобой…
Бабюшай весело расхохоталась:
— Можно подумать, что ты на собрании толкаешь речь, Маматай. Ладно, пошли обедать, а то так и простоим друг против друга весь перерыв.
Халида обратила на себя внимание Маматая еще тогда, когда после армии неотесанным юнцом появился на комбинате и стал предметом шуток у ткачих. Халида никогда не насмехалась над его неловкостью и стеснительностью. На Маматая она производила впечатление очень чистого и цельного человека, вот почему он нисколько не удивился, когда узнал, что Хакимбай выбрал ее себе в жены.
— Халида, как ты живешь? — запоздало поинтересовался Маматай, прося взглядом у нее прощения за свою нерасторопность и застенчивость.
— Здесь у меня старший брат… Служил на границе, женился на местной и остался насовсем. А родом я из Казани, там мать осталась… Приехала брата проведать, да так и осела здесь, сам видишь, — Халида положила свою маленькую ладонь на Маматаеву. — Да ты не беспокойся, Маматай, у нас все есть, живем с ребятами хорошо. — И вдруг резко отвернулась в сторону, чтобы тот не заметил ее слез: — А Хакимбая нам никто не заменит, так что и говорить о моей жизни…