А вот из класса высказываться никто не пожелал. Даже девчонки, которые ещё вчера исходили негодованием и требовали её публичной казни, сидели теперь строгие, но молчаливые. Хотя что им говорить – все прегрешения Ракитиной я уже озвучил. Не повторяться же. Только Раечка посетовала по поводу её дисциплины и незаинтересованности жизнью коллектива.
Затем я повернулся к Ракитиной. Она ни на кого не смотрела – стояла, прямая как столб, руки спрятала под фартук, взгляд в пол.
– Слово тебе, Ракитина, – произнёс почему-то с трудом и почувствовал, что ни с того ни с сего краснею. Опять! Проклятье какое-то... – Тебе есть что нам сказать?
Она не издала ни звука, только едва заметно мотнула опущенной головой.
Я тоже молчал. Какого-то чёрта на меня вдруг накатило… не знаю даже, что именно. Просто в груди вдруг защемило. Так непонятно и так остро. Но главное – непонятно. С чего бы?
Я аж растерялся, но хоть ума хватило отвести от неё взгляд. Однако и то не сразу с мыслями собрался. Хорошо – Эльвира Демьяновна выручила, взяла слово, прервала затянувшуюся до неловкости паузу.
– Вся эта ситуация, конечно, сама по себе просто вопиющая, – проговорила директриса ровно, без всяких интонаций, будто метеосводку зачитывала. – Устроить драку в вестибюле школы – это безобразие. Грубейшее нарушение дисциплины, за которое можно и из школы вылететь. Но я надеюсь, что всё это было случайностью и Татьяна сделала для себя правильные выводы. А Володя верно отметил, что надо помочь товарищу встать на путь исправления…
Директриса почти четверть часа пространно рассуждала о взаимовыручке и товарищеской поддержке, о целях и задачах комсомола, о светлом будущем, строителями коего будем мы. Я еле сдерживал зевоту, пока она в конце концов не выдала:
– Думаю, будет правильным решением, если на поруки её возьмёт сам Володя. Пусть комсорг займётся ею и своим примером покажет Татьяне, к чему она должна стремиться…
Она ещё что-то говорила, но от неожиданного этого поворота у меня так заколотилось сердце, что кроме собственного пульса я ничего не слышал. Сам не понял, почему так разволновался. Не в первый раз ведь прохожу через эти душеспасительные мероприятия, которые, уж будем честны, обычная формальность. Благие дела для галочки.
Потом осознал – я просто не хочу. Не хочу брать её на поруки, не хочу нести за неё ответственность, пусть даже формальную. Потому что мне рядом с ней и просто находиться не по себе. Я и разговариваю-то с ней через силу. Почему – не знаю, но вот так оно есть, и с этим я поделать ничего не могу.
Однако всего этого ведь не скажешь никому, ни одноклассникам, ни Раечке, ни Эльвире Демьяновне. Потому мне только и оставалось, что стоять безмолвным дубом, пока директриса не закончила свою речь и не ушла наконец. Какой чёрт её вообще принёс?
Я даже на плавание с расстройства не пошёл, сразу домой.
Глава 12. Володя
Ещё издали я заприметил в скверике перед домом весёлую компанию. Горстку парней, человек шесть. Трое сидели на спинке скамьи, взобравшись с ногами на сиденье. Ещё трое – стояли напротив. Они оживлённо о чём-то болтали, курили, хохотали.
Честно говоря, ничего дурного я не заподозрил. Даже мысли не возникло. Даже когда один из них, заметив меня, развернулся, а остальные тотчас замолкли и тоже уставились в мою сторону. Я просто шёл, погружённый в свои думы, а всё прочее казалось просто фоном. И не сразу сообразил, когда меня окликнули:
– Эй, комсомолец, дай закурить.
Я сообщил, что не курю, с недоумением глядя на дымящуюся сигарету в руке парня. Да плевать, подумал. Хотел пройти мимо, но тот, с сигаретой, преградил дорогу.
– Куда так спешишь? Домой? К мамочке? Подождёт мамочка.
Для убедительности он сжал моё плечо.
– Руку убери, – спокойно сказал я.
Хотя тогда уже понял, что потасовки не избежать.
– Да ты борзый! Ты как с взрослыми дяденьками разговариваешь, комсомолец? Тебя вежливости не учили?
У парня было плоское как блин лицо и кривой нос, видимо, ломали. Остальных я не разглядел, они в разговор особо не встревали, просто посмеивались над словами своего дружка.
– Руку уберите, пожалуйста, дяденька, – с притворной учтивостью попросил я.