– Таня, ты тут заканчивай и приступаем к гостиной.
Цокая своими тапочками на каблуках, Галина Ивановна скрылась где-то в глубине их необъятной квартиры, а я принялась намывать пол.
На стене голосило радио, развлекая меня концертом по заявкам. Диктор поздравлял врачей, комбайнёров, трактористов, учителей – эту болтовню я пропускала мимо ушей, – а потом включал песню.
Под «Вологду» я почти добралась до порога, когда увидела перед собой чьи-то босые мужские ноги. Мы разве с хозяйкой здесь не одни?
Я удивлённо подняла голову и умерла на месте...
Надо мной возвышался комсорг. Он таращился на меня так, будто я привидение. А я и мечтала в тот момент стать привидением, раствориться в воздухе – была и нет. Скрыться любым образом от этого позора и унижения.
Но пока я всего лишь окаменела, превратилась в изваяние, не способная ни говорить, ни двигаться. Нет, кажется, подняться с корточек я всё-таки сумела. Пульс колотился в ушах, и лицо нестерпимо горело от стыда. Почему? Ну почему такая подлость случилась со мной? И почему мама не сказала, что ходит к Шевцовым? Я, конечно, не спрашивала, не желала знать, отказывалась даже думать, потому что противно это, но утром-то, когда я направилась сюда, почему она не сказала, у кого мне придётся убирать?
Наверное, впервые я злилась, по-настоящему злилась на мать. До скрежета зубовного, до клокочущей ярости.
То, что она на них работала – уже позор нестерпимый, а тут ещё я… на карачках… перед ним… Мне выть хотелось, и мчаться отсюда прочь. Хотелось больше никогда-никогда его не видеть. И я, наверное, сбежала бы, но тут снова появилась Галина Ивановна. Что она говорила – я даже не разобрала сквозь бешеный стук сердца. Отвернулась, пытаясь взять себя в руки: сейчас надо успокоиться. Я попыталась просто ни о чём не думать – оставить самоедство на потом. А пока доделать то, что начала, на автомате, как робот.
Когда я снова оглянулась – его уже не было. Однако видеть его таким – всклокоченным, босым, полуголым и с шальным взглядом – было, мягко говоря, непривычно. И почему он, чёрт возьми, не в школе? Тоже заболел? Как не вовремя!
***
Галина Ивановна придирчиво оглядела кухню. Может, ей и не очень понравилась моя уборка, но, во всяком случае, она ничем недовольство не выразила. Впрочем, одобрения тоже. Она прошла к холодильнику, достала оттуда кастрюлю, поставила на плиту, включила газ, повернулась ко мне.
– Сейчас компот немного подогреется, ты его процеди, вон там ситечко, налей в графин и отнеси Володе. Ах, да. Графин у него в комнате. Принеси, будь добра, ну и другую посуду, какая там есть… и вымой. И компот как раз подогреется. Его комната – в конце коридора, последняя дверь.
В этот момент я её возненавидела всем сердцем. Она издевается? Мало того, что он меня в таком унизительном виде лицезрел, так ещё и обслуживать его? Я насупилась, но как с ней поспоришь?
До боли стиснув челюсти, я развернулась и пошла, куда она мне указала. С каждым шагом моя уверенность стремительно таяла. Сердце вновь начало колотиться, а у самой двери, наоборот, как будто замерло.
Я и сама остановилась на миг, глубоко вдохнула и отворила дверь. Не озираясь по сторонам, я двинулась прямиком к журнальному столику, заваленному таблетками. Потянулась к пустому графину. Заметила, как дрожит рука. Я не поворачивалась, не разглядывала комнату, однако безошибочно чувствовала, что комсорг справа. Лежит на диване, или кровате, или тахте, не знаю, в общем, справа. И взгляд его чувствовала, от которого жгло лицо.
Я почти не дышала. Быстро взяла пустой графин и стакан и поспешно покинула комнату. И только в коридоре перевела дух.
А через пару минут несла графин с тёплым процеженным компотом обратно.
Хотела быстро поставить и уйти, но зачем-то (сама не знаю, зачем) посмотрела вправо и наткнулась на его взгляд, тяжёлый и пристальный.
Я не знаю, какого цвета у комсорга глаза, никогда не разглядывала, но сейчас они казались абсолютно чёрными и бездонными. Я вдруг растерялась и, краснея, неожиданно для самой себя спросила его тихо-тихо:
– Налить?
Он ответил не сразу, с минуту продолжал прожигать меня взглядом. А я почему-то стояла и ждала, и тоже не могла отвести глаз. Он лежал на спине, натянув одеяло под самый подбородок. Бледный, как неживой, вот только чёрные глаза лихорадочно горели. Потом, разлепив обмётанные жаром губы, он едва слышно ответил: