Я фыркнула и ушла в свою комнату. Пить чай с его тортом я, разумеется, отказалась. Сухой бисквит и масляные розочки – тоже мне счастье. Но даже если б и хотела – не стала бы. Не понравился мне мамин гость. Сам по себе не понравился, а он ещё и шутил постоянно и несмешно. Но гораздо больше не понравилось, как вела себя при нём мать. Она казалась какой-то неестественной, что ли. Хихикала над его глупыми шутками. Ну они, конечно, выпили. Я заметила бутылку портвейна.
Правда позже я маму пожалела, когда уже гость ушёл.
Она убрала посуду, потом пришла ко мне, стала рассказывать, какой он хороший человек, работящий, добрый и не пьющий (сегодня не в счёт, сегодня праздник). Я молчала. Тогда мама извинилась и вдруг заплакала. Я аж опешила. Мамины слёзы – это просто разрыв сердца. Я сразу залепетала: да, да, хороший, пусть, только не плачь и не расстраивайся.
Глава 30. Таня
После той стычки на геометрии, Кувалда и вовсе как с цепи сорвалась. Сначала она, увидев меня на пороге класса, заявила, что на свои уроки больше не пустит, только с матерью. На моё счастье, в кабинет за каким-то делом заглянула Эльвира Демьяновна. Ну и сказала своё веское слово.
Математичка на урок меня, конечно, впустила и даже вызвала к доске. И я – о, чудо – умудрилась у неё даже четвёрку получить. Но позже на алгебре она отыгралась по полной программе. Опять вызвала и просто забомбила вопросами про эти чёртовы логарифмические функции. В итоге, конечно же, снова двойка.
Вот честно, я чуть не расплакалась с расстройства прямо там у доски. А на следующий день… на следующий день экзекуция повторилась.
Причём сначала она проверила домашку, а я ведь уже учёная, постаралась – целый час накануне выводила формулы чуть ли не каллиграфическим почерком как в первом классе. Она посмотрела, сухо кивнула и… оценку не поставила, и вообще ничего не сказала. А потом, ближе к концу урока, опять вызвала к доске…
Нет, Кувалда больше откровенно меня не оскорбляла, но откровенно заваливала. Я и без того в математике не Лобачевский, а от стресса совсем туго соображала и путалась. И чем больше она напирала, тем сильнее я нервничала и ещё больше путалась. В конце концов, она с неприкрытым удовольствием влепила мне очередную двойку. И лицо у неё было такое: ну вот, что и требовалось доказать.
Эта математика вместе с математичкой мне уже снилась в кошмарах. Тут экзамены на носу, а она устроила педагогическую травлю.
Делать нечего, я пожаловалась матери. Ну как пожаловалась? Я же не маленькая, вроде как поделилась бедой. Но у матери свои представления об учителях, заложенные с детства. Там, в глухой деревне, где она росла, к учителям относились, как к небожителям. Их авторитет был велик и нерушим. Поэтому она и прежде в спорах с Раечкой всегда вставала на её сторону, и сейчас быстренько меня отбрила: сама виновата. Значит, не учишь, не готовишься. Учитель не может быть не прав, просто потому что он – учитель. И весь разговор.
А потом… потом я сотворила глупость. Чудовищную, непоправимую глупость. С психу, в сердцах. Если бы я хоть чуточку подумала, если бы…
***
Была уже вторая половина мая. Учиться оставалось всего ничего – через несколько дней последний звонок, потом экзамены, выпускной и… прощай, школа.
Почти по всем предметам нас грузили контрольными, и случилась даже одна крошечная радость: итоговую контрольную по химии я единственная из класса написала на безоговорочную пятёрку. Так выразилась Ольга Фёдоровна. Даже наш блистательный комсорг немножко оплошал и получил пятёрку с минусом.
В журнал, конечно, пошла только пятёрка, минус остался за кадром, но сам факт меня приободрил. Архипова и Долгова – тоже, между прочим, круглые отличницы с самой началки – нарешали только на четвёрки. А всё потому что химичка не клюёт на авторитеты и оценивает всех по заслугам, за что её и уважаю.
Архипова и Долгова сразу стали канючить и просить переписать. Ну, Шевцов, если честно, не подал виду, а, может, и правда это его ничуть не уязвило. А вот я радовалась. Радовалась, что хоть в чём-то обошла нашу звезду. Я, наверное, и в самом деле злая и несносная, но это его безразличие… никак не могу к нему привыкнуть, хотя прошло уже почти пять месяцев.
Нет, я, конечно, не страдаю так невыносимо, как поначалу. Не убиваюсь и слёзы в подушку давно не лью, но оно сидит во мне, как гвоздь, и не даёт дышать свободно. Наверное, успокоюсь я лишь тогда, когда мы закончим школу, когда не будет он мозолить мне глаза каждый день.