Осознание содеянного настигло меня на уроке.
Я вроде только начала успокаиваться, потому что до той минуты пребывала в каком-то диком нервном напряжении, как вдруг точно молнией пронзила меня мысль: что же я натворила?
А вместе с осознанием пришёл страх. И этот страх буквально затмевал разум – я не улавливала слова Раечки, слышала, но не понимала их смысл.
Тянулись минуты, но страх не стихал, наоборот, всё сильнее накатывал волнами, вызывая приливы тошноты, скручивал узлом внутренности, сжимал, будто удавкой, горло.
Я даже расстегнула верхнюю пуговку платья – казалось, что действительно сейчас задохнусь. По тому, как наши стали на меня оглядываться, и выжидающему взгляду Раечки, я догадалась, что она меня о чём-то спросила. Но не могла наскрести в себе сил хотя бы подняться из-за парты.
А минут за пять до конца урока дверь распахнулась, и в кабинет вошла Эльвира Демьяновна. Встала перед классом – лицо белое как полотно, брови сведены к переносице. Следом протиснулся завхоз, но остановился на пороге. И я, каменея от ужаса, поняла – это конец. Они явились по мою душу…
Глава 31. Таня
Какой же я была беспросветной дурой!
Теперь я отчаянно мечтала отмотать время назад, хотя бы до того момента, когда проникла в учительскую, как вор.
Ну, хорошо, не удержалась, посмотрела оценки, но… зачем я взяла этот проклятый журнал? Зачем сожгла его, ненормальная? Чем, вообще, я думала? И как могла надеяться, что об этом никто не узнает?
Когда завхоз вышел на крыльцо чёрного хода (как сам говорит, «подышать», а на самом деле – покурить, просто на территории школы это запрещено), сразу заметил дым, идущий из бочки. Он решил поначалу, что это мальчишки из баловства подожгли какую-нибудь ерунду. Кинулся тушить огонь, ну и обнаружил потом обгоревшие останки журнала. И сразу со своей находкой помчался к директору.
Само собой, поднялся шум. Это же такое ЧП: считанные дни до конца года, до экзаменов, а журнал уничтожен. Ещё и класс выпускной – это сразу по останкам определили.
Тогда, в классе, Эльвира Демьяновна спросила страшно тихим голосом: кто это сделал?
Я не могла сказать правду, я будто окаменела от страха. Даже, кажется, не дышала. Прозвенел звонок с урока, но никто не шелохнулся, не издал ни звука. Раечка, выпучив глаза, беззвучно открывала рот. Директриса тоже молчала, напряжённо глядя на нас. Потом, кивнув своим мыслям, произнесла:
– Молчите… Впрочем, что удивительного? Тот, кто тайком сотворил такую низость, – подлец и трус. Глупо ждать от него признания в содеянном.
От этих слов я просто задохнулась. Казалось, я сама полыхаю в огне. Я опустила глаза – невыносимо стыдно было смотреть на Эльвиру.
– Что ж, – слышала я её голос сквозь бешеное биение сердца, – пусть трус не радуется. Мы всё равно, конечно же, выясним, кто это сделал.
Я почувствовала на себе взгляд, такой тяжёлый, что захотелось сжаться ещё больше. С трудом и болью вдохнула и подняла голову. Шевцов. Он смотрел на меня всего секунду, потом отвернулся. Но смотрел очень серьёзно, хмуро, осуждающе.
Он всё знает, поняла я обречённо. А если не знает, то догадывается. Потому что во всём плохом, что бы ни случилось, считают виноватой меня. А разве это не так? Разве не я кругом виновата? Я трусливая и подлая, правильно сказала Эльвира. Я не хочу быть такой, я ненавижу себя такой, но ничего не могу сделать. Не могу заставить себя признаться…
***
Эльвира не бросает слов на ветер. Уже на следующий день вся школа знала, что журнал спалила я. И моё признание не потребовалось. Просто вычислили, что на четвёртом уроке журнал был, на пятом – пропал, а на шестом – нашли его сожжённым. И я – единственная, кто прогулял пятый урок.
Ну и математичка, конечно, рассказала, что после своего урока занесла его в учительскую, поставила на место и… как раз тогда видела в коридоре меня, подозрительно отирающуюся поблизости. Разумеется, поведала и про двойки, и про контрольную, и про наш скандал.
Честно говоря, я никак не ожидала, что поднимется такая буча, как будто я не журнал, а школу подожгла.
От Раечки за версту несло валерьянкой. Она страдальчески охала, жаловалась на сердце, но на меня при этом наорала так, что барабанные перепонки чуть не полопались. Потом сказала: ступай к директору.
Весь класс пялился на меня, как на прокажённую. Все говорили обо мне, но никто со мной не разговаривал. Только Архипова возмущённо бросила: «Ну ты, Ракитина, совсем уже!».
Меня сторонился даже Юрка Сурков, с которым в начальных классах мы дружили. Да и потом общались хорошо.