Там по традиции устраивали школьные вечера. По периметру расставили столы с угощениями, а в середине оставили место для танцев.
Так получилось, что мы с Ракитиной оказались за разными столами, но наискосок. Наверное, это даже удобнее – я мог смотреть на неё, пусть не совсем открыто, но зато сколько угодно.
Наверное, поэтому я как к стулу прирос. Меня то и дело дёргали: то в один конкурс звали поучаствовать, то в другой. Я отказывался.
Ракитина тоже не ходила и, по-моему, она просекла, что я за ней наблюдаю. Ну и плевать, последний ведь раз, можно. Пусть думает, что хочет.
Музыкой на этот раз правил Семенцов, учитель автодела. Сидел за отдельным столом, на котором громоздился бобинный магнитофон. Записи он ставил, очевидно, свои любимые, ВИА там разные. Я кое-что улавливал знакомое. И так он увлечённо возился с катушками, что на окружающих не обращал никакого внимания.
Наши сначала фыркали: фу, старьё одно включает, но потом вошли в раж и очень даже лихо отплясывали под это старьё. А под Африка Симона аж визжали и подпрыгивали.
Когда же из динамиков полилось: «Словно сумерек наплыла тень…», вся наша беснующаяся орда вмиг угомонилась. Некоторые разбились по парам, но большинство вернулись к столу, припали к бутылкам с минералкой.
К Ракитиной, между прочим, тоже сунулся Юрка Сурков, видать, хотел пригласить на танец. Я здорово напрягся – не первый раз он её приглашает, между прочим. Но почти сразу выдохнул – она ему отказала.
Сурков отошёл, и Ракитина посмотрела на меня. Так посмотрела, что у меня во рту пересохло. И я на этот раз не отвёл глаза, мне вообще почудилось, будто мы вот так на расстоянии, взглядами разговариваем.
Но тут Оля Архипова, которая сидела со мной рядом, тихонечко тронула меня за локоть.
– Володя, – шепнула, краснея. – А ты чего не танцуешь сегодня?
– Не хочется, да и не люблю я, Оль, эти танцы.
– Понятно, – она кивнула, улыбнулась.
Оля – очень хорошая. Я с ней сдружился, и мать моя от неё в восторге. Но иногда мне кажется, что она придумывает себе то, чего нет. И тогда мне становится неловко. Когда она, например, позвала меня в кино, а я отказался. Или когда она спросила, нравится ли мне какая-нибудь девочка, и я ответил, что даже и не одна, ну чисто по-человечески, а если в том самом смысле – то нет. Или вот как сейчас. Я же не дерево, понял, что она хотела бы, чтобы я её пригласил. Но сделал вид, что не понял. Да я и не соврал, что не люблю танцевать. Оля, вздохнув, стала есть яблоко.
А потом наш диск-жокей Семенцов поплывшим голосом (он явно там, за своей катушечной громадиной прикладывался к чему-то крепкому) объявил белый танец и включил мамину любимую “Tombe la neige”, и, наверное, не только мамину, судя по довольным возгласам.
Танцующих сразу стало ещё меньше, да совсем почти никого не осталось. Девчонки застеснялись, захихикали, разбрелись кто куда по залу. Кружили лишь несколько родительских пар.
И вдруг Ракитина встала из-за стола и направилась в нашу сторону. Шла и смотрела в упор, а у меня с каждым её шагом сердце колотилось всё быстрее и быстрее. Она хочет меня пригласить?
Я замер, обратился в камень, но только снаружи, внутри всё кипело и билось. Я не слышал её слов – я оглох. Догадался по губам и, не отрывая взгляда, поднялся к ней навстречу, как в омут шагнул, не думая больше ни о чём, не видя больше ничего…
Глава 34. Таня
Кто бы знал, как я боялась приглашать Шевцова! Если бы он не смотрел на меня неотрывно весь вечер с такой жадностью и тоской, я бы ни за что не решилась. Он ведь после того собрания продолжал меня избегать. Даже поблагодарить его толком не получилось.
Мама, конечно, утверждала: «Володя в тебя влюблён».
Но опять же, она говорила: «Ничего у вас не получится. Вы с ним разного поля ягоды».
Может, и Шевцов так же думал, не знаю.
Казалось, что все таращились на меня, пока я подходила к нему. Вот был бы номер, если бы он отказался! Ой, нет, такое даже представлять не хочется.
Вмиг осипнув, я произнесла: «Пойдём потанцуем» и замерла напряжённо. Вдруг всё-таки откажется?
Но нет. Он, всё так же не сводя глаз, шагнул ко мне и взял под руку. Вывел на середину зала, развернул к себе и взял меня за талию. Даже сквозь платье я чувствовала, какие горячие у него ладони.
Сначала мы танцевали, как Славка говорит, по-пионерски, на расстоянии друг от друга. И за весь танец ни я ему, ни он мне слова не сказали. Да что там – я вообще едва дышала. А потом поняла – мой комсорг волнуется не меньше, чем я. Да и слова были не нужны, он так смотрел на меня, что и без слов всё ясно. И был при этом очень серьёзный.