Гнас ЛиГарвол не дал воли гневу. Подобное не к лицу верному служителю Автонна. Он помедлил с минуту, выжидая, пока недостойное чувство сменится глубоким презрением, когда же он заговорил снова, в его голосе звучало только холодное недоумение.
– Предложение нашего соратника огорчает меня, - признался он и увидел, как застывают в маске страха лица собравшихся. ЛиДейнлер замер в своем кресле. - Я с удивлением и грустью вижу, что среди членов Трибунала находятся сторонники попустительства. Подобная уступчивость хуже слабости. Это оскорбление Автонна, насмешка над Его справедливостью. Заключенные крепости Нул - воры, убийцы, бродяги, преступники всех мастей - заслужили наказание, которого не отбудут и за тысячу жизней, и все же Автонн в своем величайшем милосердии дарует им надежду на спасение. Трудом и страданием они могут загладить вину за свои прежние злодеяния. Несколько избранных среди них могут даже, путем долгих жертв и мученичества, прийти к возрождению. Снисходительность, уступки, поблажки - все, что легкомысленным невеждам кажется милосердием - лишает их этой надежды. Не смертным вторгаться в божественные замыслы Автонна. Что касается последних беспорядков, наш долг совершенно ясен. Следует выявить и покарать зачинщиков, принять дисциплинарные меры относительно остальных заключенных, а нынешнему коменданту крепости следует внушить, что управление тюрьмой должно осуществлять со всей твердостью, иначе ему не избежать судьбы своего предшественника. Эта кажущаяся суровость, хотя, без сомнения, и вызовет раздражение заключенных, в сущности является истинным милосердием. Надеюсь, все мы согласны в этом?
Никто не возразил. Судьи, при всем своем несовершенстве, оказались способны признать Великую Истину, высказанную им в лицо. Гнас ЛиГарвол отложил в сторону донесение из крепости Нул и перешел к следующему вопросу.
К несчастью, память вернулась. Инстинкт самосохранения подсказывал Треду, что воспоминания не принесут ему радости, но все же они возвращались. Медленно, неуверенно, преодолевая серьезное сопротивление, но через полгода он помнил все с беспощадной ясностью.
Какое-то время от воспоминаний не было спасения. Одно было особенно настойчиво:
Каменные мешки?
Черные ямы под крепостью. Тем, кто попадет туда, уже никогда не увидеть света.
Но Клыкач знал о них только по слухам, а слухи бывают обманчивы. Каменные мешки оказались не совсем черными, по крайней мере, не все и не всегда. Тот, в котором оказался Тред, в дневные часы был скорее серым. Он успел рассмотреть и навсегда запомнить каждую трещинку, каждое пятно на каменных стенах. Он пересчитал гранитные плиты пола и изучил узор ржавчины на решетке потолка. Он сплетал солому из подстилки во всевозможные узлы и косички, мастерил из нее фигурки птиц и зверей и расплетал каждую соломинку. Больше заняться было решительно нечем.
Заключенные, признанные неисправимыми и попавшие в каменные мешки, не использовались на работах. Их извлекали на свет божий только чтобы отправить в котел. Быть может, находились мудрые пленники, которые пользовались бесконечным количеством свободного времени для самосовершенствования, но Тредэйн ЛиМарчборг к ним не принадлежал.
Он не сразу поверил, что никогда больше не увидит солнечного света, не услышит человеческого голоса. Неделю за неделей он тщетно пытался выйти на контакт с невидимым хозяином руки, которая раз в день просовывала в камеру хлеб и воду, с невидимыми обитателями соседних камер, со стражниками, которые иногда заглядывали к нему сквозь решетку, прохаживаясь по коридору. Но все вопросы, мольбы, замечания, жалобы и требования оставались без ответа. Точно так же никто не обращал внимания на оскорбления, ругательства и крики. Наконец, сорвав горло и охрипнув, мальчик замолчал.
Он с запозданием понял, что овощной погреб был совсем не плохим местом. Время, проведенное в компании старика за уроками колдовства, понемногу превращалось в его воспоминаниях в лучшие мгновения его жизни. И память о переполнявшей его тогда силе, потерянной навсегда, вовсе не облегчала сегодняшних мучений.
Ледяной мост, протянувшийся к дальнему берегу озера. Тогда казалось, что еще чуть-чуть - и сбудется его заветная мечта…
Не сбылась.
А что теперь? Думать о прошлом - так и с ума сойти недолго. И если все время пялиться на стены, тоже легко рехнуться. Нужно было хоть чем-то заняться, и мальчику вновь вспомнились слова Клыкача:
Я глотал все книги и рукописи, что попадали мне в руки, и до сих пор помню каждое слово.
Тредэйн и сам прочел немало книг, хотя и не помнил их наизусть. Он никогда не был усердным учеником вроде Рава, но учителя находили его способным, и он помнил порядочно из того, что успел прочесть. Теперь, если постараться и быть терпеливым, можно восстановить в памяти прочитанные тома. Этого занятия хватит на много недель и месяцев.
Итак, он ушел в себя и бродил по придуманным странам, которые скоро стали для него реальнее и ближе, чем стены камеры. Его внутренний мир был ярким и живым. В нем был интерес, риск, опасности - полная противоположность унылой реальности. Вскоре он проводил в мечтах едва ли не все время, пока бодрствовал. Разумеется, иногда приходилось возвращаться. Он неохотно уделял время еде и тому, чтобы размяться, насколько позволяла теснота каменного мешка. Покончив с самым необходимым, он снова уходил.
Занятый исключительно внутренним миром, он почти не замечал однообразия заключения. Восстановив в памяти и тщательно обдумав каждую книгу, рукопись, памфлет, афишу или указ, какие ему приходилось читать, осмыслив, разжевав и переварив каждый слог, исчерпав пределы своей памяти и знаний, Тред был вынужден пойти дальше, углубившись в мир воображения. И тут он обрел свободу, о какой не мог и мечтать, пока не оказался в тюрьме. Он мог делать все, что хотел, отправиться куда угодно, с кем угодно, даже оживить умерших (одно из любимых его занятий). Он изменял мир по своей воле, распоряжался законами природы, перелетал безвоздушное пространство, бродя от звезды к звезде, исследовал весь существующий мир, а когда ему и это надоедало, создавал новые миры.