После Понтефракта дорога круто сворачивала на юг, к Грантаму, а затем ответвлялась и шла на Лондон.
Двигались медленно из-за наличия громоздкого обоза: как-никак свита герцога состояла из двухсот человек, и у каждого было немало вещей. Через три недели путники прибыли на место.
Герцог Глостер решил остановиться в Лондоне. От двора он прятался в Кросби-Пэлэс{123} — это был молчаливый протест против показного высокомерия родственников королевы. В Вестминстере, Гринвиче, Виндзоре и Шене — везде вокруг короля крутились Вудвилы. Граф Риверс сделался опекуном маленького принца Уэльского и сейчас находился со своим подопечным в Ладлоу{124}, но все остальные были здесь, они перешептывались, интриговали, а главное — не отходили от короля ни на шаг. Даже Гастингс, которому всегда претили амбициозные Вудвилы, и тот поплыл по ветру, выдав свою приемную дочь за сэра Томаса Грея, старшего сына королевы от первого брака. Грей получил новый титул — теперь его называли маркизом Дорсетом.
Шли заседания парламента, встречи различных советов, требовавших присутствия Эдуарда и Ричарда. Двор готовился к бракосочетанию — оно было назначено на Рождество — Анны Моубрей, дочери и наследницы герцога Норфолка{125}, и младшего сына Эдуарда, четырехлетнего Ричарда Йорка. От приватных встреч с братом король упорно уклонялся, королева и ее родня ходили с мрачными лицами. Все это лишний раз подтверждало его предположение, возникшее еще в Миддлхэме, что арест Кларенса и содержание его в Тауэре были предвестием неизбежной расправы. Горожане, прекрасно понимавшие, что происходит, перешептывались меж собой и вспоминали судью Десмонда, вице-губернатора Ирландии, который в свое время решил поинтриговать против королевы. Графу, наверное, казалось, что в Дублине ему ничто не грозит, никто до него не доберется, однако Десмонда судили и при активном участии нового вице-губернатора, желавшего выслужиться перед королевой, приговорили к смертной казни. Лишь в тот миг, когда палач занес топор над его головой, граф понял, как сильно заблуждался. Вскоре были умерщвлены два малолетних сына Десмонда — и всему миру стало ясно, что Елизавета Вудвил шутить не любит. Если уж она так отомстила человеку, который лишь намекал на то, что Эдуард мог бы жениться и поудачнее, какая же участь уготована тому, кто поставил под сомнение законность королевского брака?
У Фрэнсиса на этот счет не было никаких сомнений. Нетерпеливо пробираясь через толпу, собравшуюся у Нового дворца, он заметил впереди маркиза Дорсета и его брата, Ричарда Грея. Пробили часы Тауэра, и сквозь постепенно затихающий звон Фрэнсис услышал:
— Не забывай меня, брат, когда обоснуешься в замке Уорвик.
Это была самая надежная крепость герцога Кларенса, доставшаяся ему в качестве приданого жены. Фрэнсису уже приходилось слышать о притязаниях маркиза, но он считал, что тот слишком оптимистичен в оценке влияния и возможностей матери. Не может быть, чтобы Эдуард, даже при всей своей любви к миру, поселил этого вонючего щенка в замке Уорвик!
Из мрачной задумчивости Фрэнсиса вывел негромкий голос:
— Да, дорогой мой родственник, времена наступают скверные.
Почувствовав легкое прикосновение, Фрэнсис нехотя обернулся. К Его Высочеству Бэкингему он никогда не испытывал особого расположения, хотя они были отдаленными родственниками. А сейчас, оказавшись случайным свидетелем беседы братьев и ужасно всем этим раздраженный, Фрэнсис вовсе не испытывал никакого желания поддерживать разговор. Бэкингем, явно не замечая этого, дружески взял Фрэнсиса за руку и жестом отослал многочисленную свиту. Не спуская многозначительного взгляда с удалявшихся августейших братьев, Бэкингем повторил со вздохом:
— Да, очень скверные времена. Если бы кто-нибудь год назад сказал мне, что Кларенс очутится в таком положении, я бы рассмеялся ему в лицо. Право, рассмеялся бы.
Постепенно закипая, Фрэнсис сухо заметил:
— Да неужели? А я-то слышал, что вам предстоит быть председателем суда пэров и выносить приговор, если, конечно, Кларенса признают виновным.
Бэкингем взглядом остановил собеседника.
— Все мы на службе у короля. Вы что, предпочли бы, чтобы на моем месте оказался герцог Глостер?
Фрэнсис промолчал.
— Да, — продолжал Бэкингем, — я ведь даже не спросил, как вам здесь нравится. Иногда при дворе чувствуешь себя как в театре — так много смешного. С миссис Шор уже встречались? Забавная штучка; говорят, Дорсет положил на нее глаз. А раньше, пока ее… не заметил король, она выказывала расположение Гастингсу. Как, право, все переплелось, Фрэнсис! Теперь Гастингс — тесть Дорсета. И если миссис Шор понесет, то что же выходит? Гастингс будет то ли отцом, то ли дедом? Наверное, целое собрание кардиналов потребуется, чтобы решить этот вопрос. Я спросил у кузена Глостера, но он, похоже, в этом деле не очень-то силен.