В середине мая Фрэнсис написал Филиппу, что даже флот, который сэр Эдуард Вудвил привел в боевую готовность, чтобы перенести войну своей сестры с лордом-протектором на море, оказался ложной надеждой. Попытки сэра Эдуарда собрать суда в единый кулак полностью провалились — сначала вооруженные отряды, которые он послал на самые надежные суда, принадлежавшие генуэзским купцам, как следует напоили, а затем взбунтовавшиеся хозяева взяли их в плен и, подняв якоря, двинулись на Лондон. К ним присоединились два Эдуардовых судна, команде которых — что офицерам, что матросам — Ричард обещал помилование. Сам же сэр Эдуард, сопровождаемый несколькими верными ему людьми, нагруженный сокровищами из Тауэра, которыми Дорсет предусмотрительно снабдил его, поспешно отплыл во Францию. Для Елизаветы Вудвил, тоскливо коротавшей дни вместе с дочерьми и младенцем — герцогом Йоркским — в Вестминстерском аббатстве, это означало конец всех надежд. Лорды и простые люди, служители Церкви и члены королевского совета недвусмысленно заявили о своей приверженности герцогу Глостеру, который появлялся на улицах Лондона не иначе как в сопровождении восторженной толпы, скандировавшей его имя. Об этом донесли Елизавете, проливавшей в одиночестве злые слезы.
Филипп находился в Кале. Его отправили туда с излишней, с его точки зрения, помпой. Филипп пытался понять суть взаимных претензий английского посланника лорда Динэма, с одной стороны, и эмиссара французского короля мсье Де Крэвкура — с другой. Бесчинства, творимые французскими пиратами в водах Ла-Манша, начали всерьез беспокоить короля Людовика, не говоря уж об англичанах — лорд Динэм был просто вне себя от ярости, — и от Филиппа Ловела потребовался весь его природный такт, чтобы свести за столом переговоров непримиримых оппонентов. Фрэнсису он писал, что коли герцогу Глостеру хочется, чтоб его верный слуга поседел у него на службе, то лучшего места ему не придумать.
Прочитав эти строки, Фрэнсис ухмыльнулся было — лорда Динэма он хорошо знал, — но тут же согнал с лица улыбку и, насупившись, отложил письмо. Не похоже, чтобы Филиппу удалось быстро уладить это дело в Кале, а Фрэнсис-то надеялся вскоре увидеть кузена в Англии. Фрэнсису стало не по себе, шестое чувство подсказывало ему, что не так-то все просто.
Все говорили, что никогда еще передача власти не проходила так просто и безболезненно. Быстрое падение Вудвилов, за которым последовало поспешное бегство Дорсета сначала под сень материнского укрытия, затем и вовсе в никуда, — на поверку оказалось не таким уж удивительным. Куда занятнее было то, с какой готовностью объединились вокруг герцога Глостера и его сторонников ближайшие советники покойного короля. Но так или иначе все ежедневно собирались в Вестминстере, на Кросби-Плэйс{141} в Тауэре: Рассел — образованный, популярный в народе линкольнский епископ; Гастингс, который после пережитого никак не мог замолчать и почти не закрывал рта; грубоватый Джон Хауард, сделавшийся верным сторонником Ричарда и откровенно ждавший глостерских милостей; Мортон, церковник и политикан, и, наконец, Стэнли — по исхудавшему, бесстрастному лицу которого трудно было что-нибудь понять. Свое место в совете сохранил и архиепископ Ротерхэм, который после событий в Стоуни-Стратфорде бросился вслед за Елизаветой Вудвил, чтобы предложить ей свою канцлерскую печать. Вскоре он круто изменил свою позицию и вернулся в Лондон. Отделался Ротерхэм довольно легко — получил нагоняй и лишился канцлерской печати, которую тут же передали Расселу. Никаких разногласий это не вызвало. Настоящие споры развернулись совсем по другому поводу — когда речь зашла о судьбе Риверса и его союзников. Выяснилось, что Дорсет, племянник Риверса, собирался поднять армию против Ричарда. Это побудило его самым решительным образом потребовать, чтобы все трое — Елизавета, Дорсет и Риверс — были преданы суду по обвинению в государственной измене. Члены совета согласились было с этим решением, но Рассел своим скрипучим голосом заговорил о том, что в то время Глостер еще не вступил в должность протектора, так что о заговоре речи быть не может. Поэтому, заключил он, не стоит поднимать руку на Дорсета, его мать и Риверса. Лорды — временные члены совета согласились с Расселом, однако решили, что все трое должны оставаться под стражей. После короткой внутренней борьбы Ричард дал добро. Среди его сторонников поднялся ропот, герцог Бэкингем, новый и весьма влиятельный член совета, не обращая внимания на протесты Гастингса, резко предупредил Рассела, что тот пожалеет о столь опрометчивом шаге против лорда-протектора.