В большом зале Белого замка Тауэра собрались Бэкингем; Джон Хауард; юный граф Линкольн, сын сестры Ричарда, герцогини Саффолк; Кэтсби, один из адвокатов нового призыва, игравший в последнее время все большую роль в общественных делах. На него внимание Ричарда обратил лорд Гастингс, и теперь он пользовался большим доверием самого герцога. Присутствовали здесь и несколько человек из северного окружения Ричарда. Ротерхэм, Мортон и Стэнли сидели чуть поодаль, рядом с ними стояло пустое кресло. В него, не говоря ни слова, и опустился Гастингс. Он пришел прямо из королевских покоев. Фрэнсис перехватил взгляд Гастингса на Бэкингема, тот отвечал любезной улыбкой. Появился Ричард. Он не сел в кресло, приготовленное специально для него. Положив руки на стол, он обежал взглядом присутствующих и остановился на четверых в противоположном конце зала. «Всего шесть недель прошло, как он приехал из Стоуни-Стратфорда, но как он постарел за это время», — подумал Фрэнсис. Ричард выглядел вконец изможденным, вокруг глаз и рта залегли глубокие складки, на виске нервно пульсировала жилка. Лицо было бледным и сухим, как пергамент.
Ричард продолжал стоять, пришлось подняться и всем остальным. Скрипнул стул, на котором сидел Гастингс, после этого наступила абсолютная тишина. Первым ее нарушил тихий, ровный голос Ричарда Глостера:
— Милорды и сэры, месяц назад вы оказали мне честь, одобрив мое назначение протектором несовершеннолетнего короля и единодушно проголосовав за то, чтобы регентство продолжалось, пока король не достигнет необходимого возраста. Поскольку я явился сюда безоружным, это, очевидно, был акт свободного выбора, а ваше мнение во все времена считалось высшим и непререкаемым судом. Но выходит так, что этого недостаточно.
— Для большинства более чем достаточно, Ваше Высочество. — Мелодичный голос Хауарда растворился в тишине. Ричард бегло взглянул на него.
— Благодарю вас, милорд.
В руках у него была кипа бумаг. Неожиданно он швырнул их на стол.
— У меня есть свидетельство заговора против существующего правительства. В центре заговора, естественно, стоит королева. Дорсет, где бы он в данный момент ни находился, является главным исполнителем ее воли. Нетрудно предположить, что Риверс и Грей, как только у них появится возможность, сразу примкнут к ним. Во всем этом нет ничего нового, разве что замысел принадлежит другим. Кое-кто нашел способ связаться с королевой. Из ответа, посланного ею членам семьи и всем тем, кто присоединился к плану, явствует — у меня есть тому доказательства, — что замышляется не только свержение нынешнего правительства, но и убийство тех, кто его возглавляет. Чтобы предотвратить это, я послал сэра Ричарда Рэтклифа с письмами в Йорк и некоторые районы севера. В этих письмах я обращаюсь к тем, чье присутствие прежде считал необязательным, но теперь прошу их появиться в Лондоне как можно скорее, дабы сохранить мир в королевстве… — Ричард замолчал, разглаживая покрытые ровными строчками бумаги. — Эти доказательства будут представлены вам и епископам — членам совета — незамедлительно; на заседании я потребую, чтобы приговор в отношении лорда Риверса, а также сэра Томаса Воэна и лорда Ричарда Грея был наконец вынесен и немедленно приведен в исполнение. Остается нерешенным вопрос, как быть с их сообщниками.
Проследив за взглядом герцога, Фрэнсис почувствовал, как у него засосало под ложечкой. Первым заговорил Линкольн:
— О каких сообщниках вы говорите, дядя? Разве могут быть сообщники помимо самого клана Вудвилов?
— Они в этой комнате. — Не глядя на племянника, Ричард по-прежнему не сводил глаз с противоположного конца стола. — Лорд Гастингс, вы недавно решили взять под свое покровительство женщину по имени Джейн Шор. А если я скажу, что гонец, тайно переправляющий письма от Елизаветы Вудвил и обратно, сделался закадычным другом этой шлюхи?
На лбу камергера выступил пот.
— Это ложь, милорд, больше мне сказать на это нечего, — попытался оправдаться Гастингс.
— Ну, а если я скажу, что у Елизаветы Вудвил завелся не один новый друг, а целых четверо? Это вы, Гастингс, — впервые за все время герцог уничтожающе взглянул на него, — вы, Стэнли, и вы, достопочтенные служители Бога, Мортон и Ротерхэм?