В комнату влетел паж, в руках у него была длинная, до пола, мантия. Филипп машинально взял ее и набросил Ричарду на плечи. Слышались радостные восклицания и веселый смех, они почти заглушали настойчивый шепот Филиппа:
— Милорд, подумайте хорошенько еще раз. Ведь вы бросаете на весы всю свою честно прожитую жизнь и незапятнанное имя.
— Все решено, — отрывисто бросил Ричард и первым вышел из комнаты.
День коронации выдался на редкость ясным. Ранним летним утром королевская процессия двинулась из Тауэра по празднично украшенным улицам под приветственные крики толпы и звон колоколов. У Вестминстера будущего короля и его свиту встречали настоятель и монахи.
На следующее утро процессия, впереди которой шли глашатаи и трубачи, проследовала по алому, украшенному лентами ковру в церковь. Граф Нортумберленд нес большой меч с затупленным, как символ милосердия, лезвием; в руках у графа Кента и виконта Ловела также были мечи, символизировавшие духовную и светскую власть; за ними следовали лорд Стэнли, Саффолк, Линкольн и сын Хауарда, новоиспеченный граф Саррей, а позади всех — Джон Хауард, герцог Норфолк, с короной в руках. С обеих сторон короля поддерживали за руки епископы Дарэмский и Батский, а за ними, окруженный собственной свитой, шел герцог Бэкингем.
В церкви процессию ждали лорды и члены палаты общин{146}. В центре был воздвигнут помост. Сопровождая Ричарда, архиепископ Кентерберийский останавливался у каждого из четырех углов и обращал его лицом к народу. Приветственные возгласы собравшихся отдавались эхом по всей церкви. Началась торжественная церемония: клятва короля, коленопреклонение перед алтарем под звуки литании{147}…
Королева, шелестя шелками, опустилась на колени рядом с мужем. Архиепископ прикоснулся пальцами, помазанными елеем, к груди, плечам и ладоням короля, затем окропил голову Ричарда священной смесью оливкового масла с бальзамом. После этого внесли короны для короля и королевы, предложили Ричарду взять меч, жезл и скипетр. Лорды во главе с Бэкингемом проводили короля на трон. К нему один за другим подходили епископы, которых Ричард, следуя установленному обычаю, должен был целовать. К сводам церкви поднимались серебристые голоса мальчиков, исполнявших «Тебе, Господи». Густой фимиам смешивался с запахами бальзама и дягиля.
Стиллингтон вздрогнул: губы короля, прижавшиеся к его щеке, были холодны как лед.
По окончании торжественного обряда коронации в Вестминстерском дворце состоялся праздничный пир. Герцог Норфолк прискакал на мощном жеребце в расшитой золотом попоне. Он наблюдал и за незваными гостями, рассеившимися по огромному залу, и за королем с королевой, которые занимали свои места на специально сделанном возвышении. Пробираясь к тем, кого назначили прислуживать королю, Филипп заметил Гилберта Секотта, старшего приемного сына своей сестры. Поначалу он изумился, но тут же сообразил, что Гилберт приехал в свите лорда Одли, к тому же Оксфордшир находился недалеко от Лондона. Сам же Одли, как Фрэнсис и Роберт Перси, прислуживал королю с королевой. Филипп, опустившись на колено с полным кубком в руках, перехватил взгляд кузена и понял, что Фрэнсис до сих пор сердится на него. Прошло несколько дней с тех пор, как они в последний раз виделись наедине; Фрэнсис, который после казни лорда Гастингса стал камергером, был целиком поглощен своими новыми обязанностями. Узнав от Ричарда, что Филипп отверг оба его предложения — стать во главе королевской канцелярии и войти в состав рыцарского совета, — он без обиняков заявил кузену, что обо всем этом думает. Филипп терпеливо выслушал, но с Фрэнсисом не согласился. Фрэнсис расценил это как тупое упрямство и очень рассердился. Судя по всему, Филипп до сих пор остался непримиримым.
Казалось, этот день никогда не кончится. Но бездонные запасы вина в Вестминстере начали постепенно иссякать, а солнце напоминало о том, что начинается вечер.
В Тауэре раздался последний, венчающий торжество выстрел. При этих звуках юный Эдуард, недавно переведенный из королевских покоев в более скромное помещение, разрыдался. В Тауэре теперь был новый комендант — некто Брекенбери, верный слуга Ричарда, приехавший вместе с господином из Йоркшира. Он был добрым человеком, а потому делал все, чтобы облегчить участь своего подопечного. Наделенный умом и тактом, он старался как можно меньше досаждать мальчику и сейчас оставил его вместе с девятилетним братом — Ричардом Йорком. Тот всячески старался утешить Эдуарда, убеждая его, что Небеса в конце концов покарают узурпатора и все еще будет хорошо.