Он улыбнулся и, еще не услышав ответа, протянул руку.
— Всей душой, милорд, — низко поклонился Филипп.
Часть III
ПОПУТНЫЙ ВЕТЕР ВО ФРАНЦИЮ
(Лето 1475 года)
Глава 11
Склонившись над вязанием, Анна Фитцхью сидела в одиночестве в саду ипсденского поместья. Вообще-то в этом шумном доме одной удавалось остаться редко. Но сегодня близнецы отправились с сокольничим в лес, а у Кейт, в чьем обществе Анна обычно бывала днем, оказались какие-то срочные дела по дому — это при веселом-то щебете птиц и ласковой улыбке майского солнца! Анна знала, почему ее оставили одну. С пылающими щеками она усердно выполняла свою работу.
День постепенно клонился к закату: скоро будут накрывать к ужину. Нетерпеливое, против воли, взволнованное ожидание, с которым она проснулась сегодня, сменилось разочарованием. Это вполне в духе ее мужа: всегда заставлял себя ждать, заставляет и сегодня. Она оставила письмо Фрэнсиса в спальне, преодолев соблазн взять его с собой. А впрочем, даже и не глядя на быстрые, неровные строки, она прекрасно помнила его содержание, тем более что письмо было таким коротким. Впервые после того, как они расстались в Глостершире, Фрэнсис написал именно ей, хотя и прежде не забывал всякий раз кланяться Анне в письмах к Кейт. Сдержанный тон этих приветов сначала удивлял, а потом стал раздражать Анну. Ее кузен Хамфри, как она недавно узнала, благополучно устроился под крылом герцога Бретонского в свите его гостя — молодого Генриха Тюдора{94}, состоявшей из английских изгнанников. И хотя французский король потерял интерес к претензиям последних Ланкастеров на французскую корону, Хамфри было там совсем неплохо. Получалось, что причина размолвки между Анной и Фрэнсисом как бы самоустранилась, и Анна стала думать о муже с большей теплотой, порой ей даже хотелось увидеть Фрэнсиса. Тон его письма оказался довольно интимным, и она боялась признаться в этом самой себе. Но робкие ожидания сменились сомнениями. Четыре года, говорила она себе, это огромный срок. Он написал, что скоро приедет, прислал специального гонца, чтобы уточнить время прибытия. Но сама эта медлительность — четыре года! — вряд ли свидетельствовала о том, что он так уж по ней соскучился.
Скрипнули ворота. Никаких шагов Анна не услышала, хотя звуки заставили ее вздрогнуть — на шитье упала капелька крови. Почувствовав, что краснеет, и обозлившись на себя за это, она отложила шитье и подняла голову, но тут же вновь опустила ее со вздохом облегчения — на дорожке появился Гилберт Секотт, старший сын сэра Уильяма. Это был молодой человек с пепельными волосами. В последнее время он уделял симпатичной гостье отца исключительное внимание. Это могло быть приятно Анне, если бы сам Гилберт не вызывал у нее такого отвращения. Он высокомерно и презрительно отзывался о своем отце, называя его скрягой и деревенщиной. Однажды в разговоре с Анной он признался, что не удивился бы, застав мачеху — в отсутствие отца — с кем-нибудь из челяди в спальне. Возмущение Анны его немало удивило, а она в который раз старалась понять: что это — слабоумие или невоспитанность.
Гилберт сел рядом с Анной на траву и, рассеянно обрывая лепестки примулы, заметил, что не стоило всем наряжаться в выходные костюмы ради господина, который, похоже, не слишком торопится с приездом. От отца он слышал, что сначала лорд Ловел должен поехать в Вестминстер засвидетельствовать свое почтение королю и получить документы на право наследования. Искоса посмотрев на Анну, молодой человек поинтересовался, сильно ли она огорчится, если милорд сегодня не появится? Анна ответила неопределенно, не понимая, какого ответа от нее ждут. Она все время пыталась представить себе, как выглядит теперь человек по имени Фрэнсис Ловел, ее муж. Само имя таило в себе загадку: Ловел, Тичмарш, барон Грей Ротерфилд, барон Холланд, барон Дайнскорт — звучные, громкие титулы для одного человека. Слишком даже звучные, зло подумала Анна. Особенно для господина, который даже к жене своей опаздывает после такой долгой разлуки. Но тут она подумала, что за эти годы Фрэнсис наверняка очень изменился и стал совершенно другим человеком. Анна подумала о своей спальне, которая находилась прямо над залом, — такой большой и такой пустынной, о новом прохладном белье, о пряных травах, рассыпанных по ковру. Сердце у нее сжалось. Четыре долгих года! В памяти вставал тот мальчик, с которым она общалась в доме своего дяди в Глостершире.