— Я, товарищ полковник, если уж выберу, ничего не побоюсь.
Она посмотрела на Одинцова своими ясными глазами, в которых плясали отблески новогодних огней.
— Ну и молодчина, — сказал полковник, вставая, улыбнулся и, положив руку на плечо вскочившего Левашова, добавил: — Значит, хорошую невесту ты выбрал, сынок.
Кивнув на прощание, он двинулся к другому столику, продолжая свой традиционный новогодний обход.
— Переженили! — подмигнув девушкам, шепнул Цуриков. — Может, не подведем полковника — выполним приказ? Раз так, пошли танцевать, — Цуриков увлек свою блондинку. — Женщина должна быть в танце, как в жизни, гибкой и послушной. Вот будешь такой, — добавил он деловито, — может, и сделаю предложение.
Розанов тоже неторопливо встал, церемонно взял под руку печальную брюнетку и впервые за вечер пошел с ней на круг.
Левашов и Наташа остались одни за столом.
— Что ж, он прав, ваш полковник, — заговорила первой Наташа, — дал хороший совет.
— Какой совет?
— А ты, конечно, не понял? Тогда разъясняю: он посоветовал семь раз отмерить — один отрезать.
— И что это значит?
— Это значит, что не следует спешить, пока по-настоящему не проверишь свои чувства.
— Куда не спешить? Кого проверять? — взъерошился Левашов.
— С выводами не спешить. — Наташа сделала рукой неторопливый жест. — И себя надо дотошнее проверять… Он мудрый человек, ваш полковник.
Потом разыграли лотерею, в которой Наташа выиграла плюшевого медвежонка, Цуриков — губную помаду, Розанов — женский фартучек, а Левашов — книгу «Бег ради жизни» Гилмора.
— Ради жизни — понятно, — прокомментировал его выигрыш Цуриков, — а вот какой бег: от кого-нибудь или за кем-нибудь — надо разобраться. — И он выразительно посмотрел на Наташу.
Но его плоская шутка осталась без внимания, никто не улыбнулся.
Праздник подходил к концу. Зал опустел, на полу пестрым снегом грудилось конфетти, цветной паутиной протянулись меж столами нити серпантина.
Ошалевшие музыканты упаковывали инструменты, а официантки притворно-осуждающе покачивали головой, извлекая из углов запретные бутылки из-под шампанского.
Не дождавшись Наташи, которая ушла переодеваться, Цуриков, Розанов и их спутницы распрощались с Левашовым.
Пожимая руку, каждый из друзей счел долгом шепнуть ему на прощание.
— Всех обскакал, брат, завидую тебе белой завистью, — сказал Цуриков.
— Рад за тебя, Юра, тебе действительно повезло, — честно сказал Розанов.
Левашов давно оделся и топтался у выхода, когда наконец появилась Наташа в своей меховой шубке, с сумкой в руке. От ее сверкающей красоты мало что осталось. Она, наверное, устала, под глазами залегли тени, роскошные волосы скрывал пуховый платок.
— Пойдем пешком, — предложила она.
— Пойдем, — обрадовался Левашов.
Они вышли в ночь. На дворе все изменилось. Сухой, колючий мороз сменился мягким, ласковым снегом, который медленным, торжественным хороводом спускался с черного неба. Кругом покоилась тишина, в домах еще горели огни, и было бесконечно хорошо идти ночными безмолвными улицами сквозь это бесшумное белое кружение.
— Знаешь, — Левашов с нежностью глядел на свою подругу, — ты была сегодня такой красивой, самой-самой красивой! Даже полковник об этом сказал, помнишь?
— А разве это важно? — спросила Наташа, не отрывая взгляда от белого танцующего тумана.
— Конечно! — воскликнул он. — Наш батя комплиментами не разбрасывается, уж будь уверена!
— Я не о том, — поморщилась Наташа. — Разве так важно, что я красивая?
— Ну… это же хорошо… то есть для меня-то безразлично… но вообще… — Он совсем запутался в словах.
Она остановилась и повернула к нему залепленное снежинками влажное лицо:
— Тебе в самом деле безразлично?
Вот черт! Что сказать: безразлично, не безразлично? Как лучше? И по правде как? Если б была она кривой, хромой, горбатой, любил бы он ее тогда? Ну чего она пристала? Наконец он сказал откровенно:
— Не знаю, Наташа. Правда, не знаю. Не так просто ответить. Приятно, конечно, что красивая, но не это главное, наверное. Вначале это было важным, а теперь нет. Теперь какая б ни была, для меня ты — самая лучшая. Я тебя все равно люблю…
Заветное слово было сказано в первый раз. До сих пор оно только подразумевалось во взглядах, жестах, поцелуях. И то, что произнесено оно было не в пылу бурного объяснения, а во время спокойного, казалось бы, случайного разговора, только укрепило их близость.
Наташа поднялась на цыпочки, закинула руки ему на плечи и поцеловала. Ей мешала сумка. Эту тяжелую, неудобную сумку она все время перекладывала из одной руки в другую, пыталась приспособить под мышкой. А Левашов ничего не замечал, не догадывался взять ее у Наташи. И сейчас эта дурацкая сумка упиралась ему в спину и мешала ей обнять его как следует. В конце концов Наташа разжала пальцы, и сумка полетела на землю. Он дернулся было, чтоб поднять, но она только крепче прижалась к его губам, не выпуская из своих рук…