— Я описался… тогда, во время боя.
Видно было, что признание далось ему нелегко. Мальчишка, что с него возьмешь! Больше всего на свете он боится выглядеть трусом.
— Это не важно, — сказал я. — Но если сейчас ты не придвинешься, больше тебе вообще не придется писать.
Я почувствовал, как Олав переполз в темноте и устроился у меня под боком. Я обнял мальчика, накинув на него свой плащ. Так мы и сидели — обнявшись, одаривая друг друга тем малым количеством тепла, которое еще сохраняли наши тела. Постепенно воздух в замкнутом пространстве начал прогреваться. То есть нам по-прежнему было холодно, но я видел, что иней на бортиках телеги растаял, а затем вновь начал кристаллизоваться в странные, непонятные узоры.
Я ощущал слабый запах мочи, который исходил от мальчишки, а также горячие волны стыда с маленькой ледяной струйкой страха. Но все это было несущественно, главное, мы худо-бедно согревали друг друга.
В какой-то момент я почувствовал, что проваливаюсь в сон, и усилием воли заставил себя поднять отяжелевшие веки. Любой северянин знает: спать на морозе нельзя, ибо смерть, как известно, коварно подкрадывается во сне.
Я стоял на носу «Сохатого», который гнулся и трещал под напором мощной штормовой волны. В воздухе висела водяная пыль, которая каплями оседала у меня на лице. Оглянувшись, я увидел лица людей, которых когда-то знал. Ближе всех ко мне стоял Кальв — хирдманн, которого мы потеряли на подходе к Бирке. Это случилось во время моего первого плавания на «Сохатом»: парень зазевался, и мокрый парус скинул его за борт. Не успели мы опомниться, как он скрылся в бурлящих водах Балтийского моря. Сейчас Кальв улыбался и махал мне рукой. Мол, давай к нам… Стало быть, я умер и нахожусь на пути во владения Эгира. Я понимал и тихо удивлялся: когда это — и как? — я успел помереть… и почему ничего не помню?
Я снова отвернулся к морю, пытаясь отыскать разгадку в кипящих волнах. Но мне мешала пена, которая облепила все лицо. Она жалила меня, подобно сердитому пчелиному рою, и я никак не мог от нее освободиться. Затем передо мной выросла страшная морская тварь — то ли скат, то ли гигантская медуза… Чудовище облапило мое лицо, принялось его обсасывать и облизывать…
— Ну, все-все… оставь его. Молодец, хороший мальчик.
Яркий свет слепил глаза, и в этом нестерпимо-белом свете маячили какие-то неясные фигуры. Что-то дышало и пыхтело перед самым моим носом. Одновременно чей-то горячий шершавый язык вылизывал мне лицо.
— Фу, пшел вон!
Кобель из нашей домашней своры жалобно взвизгнул, когда подошедший Финн пнул его ногой. И тут же свет пропал, заслоненный ухмыляющейся физиономией моего побратима.
— Вообще-то тебе бы стоило расцеловать этого пса, — сказал он со смехом. — Это его чуткий нос привел нас к тебе, Убийца Медведя. Никто б и не подумал искать вас здесь… А с телегой вы хитро придумали, молодцы.
11
По возвращении в деревню Бьельви внимательно осмотрел мой череп и пришел у выводу, что мне страшно повезло. Сзади на шее у меня красовался огроменный синяк, цвету которого мог бы позавидовать сам Биврест, радужный мост в Вальхаллу. Кожа на лодыжке — там, куда пришелся удар Мартина — была содрана, но сама кость, благодарение богам, уцелела.
Присутствовавший при осмотре Квасир только головой покачал с плохо скрытой усмешкой. Это был наш давний спор. Я верил, что рунный меч обладает свойством хранить своего владельца от серьезных неприятностей. Квасир же все, что со мной происходило (и не происходило), относил исключительно на счет моей молодости, природного здоровья и особого благорасположения Одина.
Я бросил взгляд на побратима и произнес с благодарным кивком:
— Клянемся на кости, крови и железе.
Квасир пренебрежительно отмахнулся от моих благодарностей и бросил некий предмет. Неловко поймав его, я обнаружил, что это утерянная обувка Мартина.
— Мы выкопали его из-под снега, неподалеку от входа в ваше убежище, — сообщил Квасир. — Почти рядом с телом Торкеля.
Я взвесил на руке тяжелый башмак из воловьей шкуры, рассмотрел толстую подошву с металлическими гвоздями и понял, какой же я все-таки счастливчик. Удар такой штукой должен был сломать мою ногу, как сухой прутик. Когда я сказал об этом побратиму, тот задумчиво потер свой здоровый глаз и пожал плечами.
— Думаю, к твоей удаче приложил руку хозяин этого башмака, — заметил он и тут же поправился с ухмылкой: — Вернее сказать, ногу… — И, видя мое недоумение, кратко пояснил: — Хельшун.