— Ты был прав, — сказал я сердито. — Это действительно подлинное наказание.
Он лишь покачал головой, глядя на меня своими непостижимыми разноцветными глазами. И тут я совсем растерялся, ибо Олав выглядел древним, словно седобородый старец… Но лишь до тех пор, пока не улыбнулся обезоруживающей детской улыбкой.
— Это ты ловко ввернул — насчет Одина, — сказал он. — И, кстати, совершенно справедливо. К дарам Одина надо относиться с осторожностью. Жаль, тех траллов с оселком никто не предупредил.
После чего повернулся и ушел — бесшумно, словно сова в ночи. А у меня перед глазами стояла картина: неразумные в своей жадности траллы сражаются за пресловутый оселок, который Одноглазый бросил им сверху. Так они и сражались, пока не перерезали друг другу глотки своими косами. И ведь видение это наслал на меня Воронья Кость! Нет, что ни говори, а странный он малец… И как глаза Олава никак не могли остановиться на каком-то одном цвете, так и я не мог решить, что же мне, в конце концов, думать об этом мальчишке.
Хозяева избы, в которой разместилось Обетное Братство, беспрестанно улыбались и кланялись. А сами, тем временем, поспешно прятали еду и все мало-мальски ценные вещи. Впрочем, мои побратимы мало обращали внимания на то, что творилось вокруг. Они занимались тем, что подсчитывали потери, обмывали и готовили к достойному погребению наших павших товарищей.
— Сколько погибло? — спросил я у Квасира.
Тот поднял на меня тяжелый взгляд. Его единственный глаз покраснел и был подернут влагой. Торгунна как раз промывала ему глазницу теплой кипяченой водой.
— Двое — Снорри и Айольв, — ответил Квасир. — Мы похороним их вместе с Заячьей Губой.
Значит, Снорри… Я собственными глазами видел, как стрела угодила ему в ногу. Видно, так и не сумел освободиться. А вот смерть Айольва оказалась для меня новостью. Мы звали его Кракой, то есть Вороном, потому что он был левшой.
— Да, Снорри оказался пригвожденным к земле, — начал рассказывать Квасир. — Бедняге пришлось плясать на месте до тех пор, пока он не сбился с шага.
Он раздраженно взмахнул рукой, отсылая жену прочь. Торгунна повиновалась, хоть и выразила всем своим видом недовольство. Я заметил, что она заново навела жирные черные круги вокруг мужниных глаз.
Лишь после того, как женщина удалилась, Квасир закончил свой рассказ:
— Когда Снорри не смог больше танцевать, огромный славянин прирезал его.
— А что случилось с Айольвом?
— Этого парня сгубили собственные ножны.
Я помнил, как Айольв гордился своими ножнами. Штука и в самом деле была знатная. Выточенные из дерева и обтянутые красной кожей, ножны имели форму драккара с заостренным носом, что придавало им особую привлекательность в глазах викинга. Я удивленно посмотрел на Квасира, и тот сокрушенно пожал плечами.
— Этот дурень не потрудился снять ножны перед штурмом. В результате перевязь зацепилась за какое-то бревно, и Айольв повис на валу, словно освежеванный кролик. Так он и висел — извиваясь и дергаясь потихоньку, чтобы не привлекать к себе внимание лучников. В конце концов перевязь лопнула, и Крака сверзился на землю. При этом ножны раскололись от удара, и толстая щепка пронзила ему печень и легкие. По словам Бьельви, парень сильно мучился перед смертью.
Я вспомнил человека, который свалился со стены, пока я колдовал над Торстейном Обжорой. Так вот, значит, кто это был… Глупая смерть. Ни один разумный воин не наденет ножны в бой, хотя бы потому что они болтаются под ногами и сковывают свободу движения. Вот Крака и поплатился за свое тщеславие. Это надо же — быть заколотым собственными ножнами! Наверное, чертоги Одина сейчас сотрясаются от громового хохота.
— А как Обжора Торстейн? — спросил я.
Квасир снова пожал плечами и кивком указал в полутемный угол, где трудился Бьельви Лекарь. Иона Асанес стоял рядом со смоляным факелом в руках. Я видел, как быстро ходит туда-сюда локоть Бьельви и понял, что тот исправляет мою оплошность — подравнивает наискось отрубленное предплечье Обжоры. Судя по тому, как Лекарь торопился, Торстейну повезло остаться живым. А рука… Ну, что ж, люди живут и без руки.
Поблизости сидел молчаливый Финн, и хлопотавшая у очага Тордис время от времени бросала на него озабоченные взгляды. Вот она поднесла мне миску с дымящейся подливкой и краюху хлеба, после чего присела рядом на корточки.
— Выглядит вкусно! — похвалил я (и это не было лестью — у меня и в самом деле слюнки потекли от одного лишь запаха ее стряпни).