— Ах, что за огонь съедает мое сердце, мое тело и душу! Наверное, это любовь к тебе — твоему телу и твоей душе. Вот бы он зажег такой же огонь в твоем сердце, твоем теле и душе и обратил этот огонь на мое тело и душу. Ну, и все в таком же духе…
— Клянусь костями Тюра! — воскликнул Финн, и в голосе его досада смешалась с восхищением.
— Похоже, мы приехали как раз вовремя, — откликнулся Квасир.
— Тебе тоже не мешало бы написать нечто подобное для меня, — заявила Торгунна, подталкивая мужа локтем в бок.
Квасир в замешательстве посмотрел на супругу. Само допущение — что он может писать любовные стихи — привело его в ужас.
— По счастью, я никогда не умел читать или писать, — наконец сказал он. — Ну, если не считать пары-тройки рун… А теперь-то, когда я лишился одного глаза, вряд ли разумно напрягать оставшийся глаз подобными глупостями.
— Ну, хорошо, — согласилась Торгунна. — Но уж прошептать такое мне на ушко ты можешь?
Творимир молча наблюдал за этой шутливой перепалкой, но один глаз его был неодобрительно прищурен. На своем веку он много поездил и многое повидал, однако в последние годы безвыездно жил среди русов и сам в значительной степени обрусел. Подобно всем славянам, Сорока считал, что женщина должна знать свое место. Недаром же существует присказка: курица не птица, женщина не человек. Другое дело, что вряд ли кто-нибудь рискнул заявить подобное в присутствии нашей норманнской женщины…
— А где же сам Иона Асанес? — спросил я, и Творимир расплылся в чернозубой улыбке.
— Уехал в Юрьев монастырь, — сообщил он как нечто забавное и вновь заколыхался в приступе неудержимого смеха. — Раньше на том месте стояла обычная солеварня, — продолжал Творимир, — но затем понаехали болгарские монахи со своим Белым Христом и греческими церемониями. Молодой князь Владимир живо интересуется такими повадками, а потому принял их очень благосклонно. Меня это тоже устраивает, поскольку монахи должны мне и бесплатно учат мальчишку. Таким образом, в будущем я получу работника, знакомого как с греческим, так и с латынью.
То, что Сорока говорил, и впрямь выглядело разумным. Иона Асанес сам был с Кипра — его мать и до сих пор там жила (если еще числилась в мире живых) — и, как многие островитяне, являлся последователем Христа. Там, на Кипре, мальчишка сослужил нам добрую службу, и в благодарность мы увезли его с собой. И хотя со временем все мы, побратимы Обетного Братства, стали настоящей семьей для Козленка, боги Асгарда так и не смогли изгнать Белого Христа из души мальчишки.
— Теперь он практически все время проводит в монастыре, — сообщил Творимир. — Вовсю общается с греками — главным образом, конечно, с монахами и послушниками, но также встречается и с торговцами из Великого Города. Парнишка обучается торговому делу, но сдается мне, делает это больше на их, на греческий лад. Он уж сколько времени докучает мне — все просит, чтобы я отправил его в Великий Город. Вернее, он-то сам упорно величает его Константинополем и злится, что я по старинке называю город Миклагардом. Его даже «Великий Город» не устраивает! Ругается, обзывает меня варваром…
— О, с нашим Паем та же самая беда, — вмешалась Торгунна. — Молодые все такие — никого не слушают, только свое мнение признают.
Замечание справедливое и, на мой взгляд, вполне подходящее, чтобы завершить эту часть разговора. В другое время я был бы не прочь поговорить о современной молодежи, но в настоящий миг слишком уж много забот меня осаждало. А посему мы перешли к следующим темам. Обсудили здоровье Ионы — на удивление хорошее, если учесть, что мальчишка был смуглым южанином, практически серкландцем, не привыкшим к снежным зимам; затем поговорили о торговле и безумной войне Святослава с Великим Городом, которая, понятное дело, сильно затрудняла эту самую торговлю.
Когда Творимир поинтересовался, не желаем ли мы воспользоваться его баней, Квасир едва не поперхнулся пивом. Финн же удостоил славянского торговца таким взглядом, что им вполне можно было бы ободрать всю позолоту с многочисленных комнатных украшений Сороки. Мы являлись добропорядочными норманнами и, в отличие от всяких там вонючих франков, саксов, а также эстов и ливов, большую часть года ничего не имели против хорошей помывки. Но в зимние месяцы к подобным забавам стоит подходить с осторожностью.
Впрочем, я уже усвоил, что русская баня — это нечто совершенно особое. Я наблюдал, как люди докрасна накаляют свои бани, затем входят туда обнаженными, обмазываются каким-то маслом и начинают хлестать друг друга свежими вениками — до тех пор, пока полумертвыми не вываливаются из купален.