Олав наконец решил заявить о себе. Он шагнул вперед, глядя на Иону снизу вверх, ибо тот был на целую голову выше мальчишки. И пока я наблюдал за этими двумя — как они критически изучают друг друга, — мне пришло в голову, что их разница в возрасте примерно та же, какая была у меня с Козленком, когда мы только повстречали его на Кипре. Да, в ту пору я был немногим старше Козленка… однако же чувствовал себя настолько старым, что вполне годился ему в отцы, если не в деды.
— Ты приятно пахнешь, — промолвил Олав. — Но не как мужчина. Скорее, как цветок.
Я внутренне напрягся, но Иона Асанес удивил меня и одновременно продемонстрировал, что изрядно поднаторел в общении с незнакомцами. Ибо он не ощетинился, как можно было бы ожидать от человека его возраста, а широко ухмыльнулся.
— Зато ты смердишь, как рыбье дерьмо, — весело ответил он. — А твои глаза, похоже, никак не могут решить, какого же они цвета.
Еще мгновение они молча мерялись взглядами, затем Олав с искренним удовольствием рассмеялся. И всем сразу стало ясно, что эти двое обязательно подружатся.
— Так о каком сообщении речь? — напомнил я.
Асанес напоследок еще раз улыбнулся Олаву, но, когда повернулся ко мне, свел брови и непроизвольно нахмурился.
— Некоторое время назад я послал вам весточку с одним готландским купцом, — пояснил юноша. — Дело в том, что в Новгороде объявился наш старый друг. Вместе с несколькими христианами он остановился в немецком квартале. Я назвал его нашим другом, хотя это вряд ли соответствует истине.
Он умолк, бросив пытливый взгляд на меня, затем на остальных — поняли ли? — и добавил:
— Я ничего не говорил Творимиру, поскольку считал, что это дело касается лишь нас с вами.
Я почувствовал, как по спине моей пробежал холодок. Увы, это никак не было связано с ходившими по избе сквозняками. Сорока заглянул мне в глаза и улыбнулся вежливой улыбкой.
— Я, пожалуй, пойду… если вам так удобнее, — сказал он, но я решительно помотал головой.
Я доверял Творимиру — насколько вообще можно доверять торговцу. И, кроме того, у нас было не так уж много друзей в этих краях. Поэтому я обернулся к Ионе и просто спросил:
— Кто?
Хоть и знал ответ заранее.
— Монах Мартин, — озвучил мои подозрения Асанес. — Говорит, что для вас есть новости.
— Клянусь глазом Одина! — прорычал Финн. — Снова это имя — словно запах чужого дерьма из твоей отхожей ямы. Я думал, он давно сдох.
— Пока еще нет, — с невеселой улыбкой ответил Иона. — Хотя по виду больше смахивает на труп.
— Я тоже был уверен, что он помер в Серкланде, — сказал Квасир.
Торгунна, которая была наслышана об этой истории, хранила молчание. В отличие от нее, Сорока выглядел заинтригованным, он нетерпеливо посматривал на нас в ожидании объяснений.
— И чего он хочет? — с обреченностью спросил я, ибо опять же знал ответ: конечно же, ему нужно Святое Копье, которое хранилось в моем морском сундуке.
Иона Асанес так и сказал, добавив при этом:
— В обмен он обещает сообщить вам нечто важное.
— Не верю я в честную сделку с Мартином, — вмешался Финн. — Этот мерзавец всегда был скользким, словно только что пойманная рыба.
И, к огромному удовольствию Сороки, они принялись наперебой вспоминать ту давнюю историю: как немецкому монаху по имени Мартин стала известна тайна сокровищницы Атли, как наш предводитель Эйнар Черный под пыткой выведал ее у монаха и повел своих побратимов в роковой поход за серебром.
Что касается самого Мартина, то он тоже имел в этом деле свой интерес. Серебро его не привлекало, но он страстно желал получить некую реликвию — Святое Копье, которым римский солдат некогда проткнул бок висевшего на кресте Белого Христа. Уж не знаю, насколько это соответствовало истине, но Мартин клялся и божился, что копье то самое, а следовательно, представляет собой неимоверную ценность для христиан. Собственно, от копья осталось лишь древко, из металлического наконечника в свое время выковали два меча для Аттилы, которые мы и обнаружили в его гробнице. Один из них я унес с собой.
Я сидел и слушал, как мои побратимы в сотый раз пережевывают старую историю. Их голоса назойливо звучали в ушах, но все это было не важно. Ибо в тот миг я уже принял решение: встреча с Мартином состоится. Все равно эта христианская реликвия не представляла для меня никакой ценности, я просто подобрал ее — снял с тела человека, ранее ее похитившего. С другой стороны, моя мачеха Халлдис навечно вколотила в меня простую жизненную истину: никогда не отбрасывай то, что может впоследствии пригодиться. А монах действительно мог поведать нечто полезное.