Финн и Квасир удивленно примолкли, заслышав в темноте мой неожиданный смех. Мне и самому он показался довольно странным; тем не менее именно я был тем самым безумцем, который смеялся в княжеской темнице.
8
Когда с потолочной балки на пол шлепнулся насмерть замерзший скворец, Олав перевернул его носком сапога и объявил, что это последний скворец, которого мы видим в нынешнем году. Все остальные, мол, улетели в надежное укрытие, лишь этот дурачок остался. Вот и погиб через собственную глупость.
— Какое такое укрытие? — встрепенулась Торгунна, выглядывая из целой кучи шерстяных и меховых одежек, которыми укуталась по самые глаза. — От кого им укрываться?
— От белого ворона, — тихо ответил мальчик.
Сидевшие поблизости тревожно оглянулись — Воронья Кость стоял спокойно, лишь детские щеки слегка розовели на бледном лице. Тордис на всякий случай зачуралась при этих словах. Она неважно выглядела после всего, что ей довелось пережить в последнее время — лицо исхудало, глаза глубоко запали и казались какими-то выцветшими. Стоявший рядом Финн придвинулся поближе к женщине, словно бы желая ее защитить.
— Не следует вслух говорить подобное, — пожурил мальчика Квасир, на миг оторвавшись от кожаного ремешка, который он приделывал к шлему.
В ответ Воронья Кость лишь пожал плечами да поплотнее закутался в свой белый меховой плащ. Дом действительно казался выстуженным. В щель под дверью уже намело изрядно снега. Пролитая на пол медовуха замерзла янтарным озерцом, из которого торчала грязная истоптанная солома. Даже пауки передохли на таком холоде, и покинутая паутина сиротливо трепетала на сквозняках. Тонкие блестящие ниточки напоминали острые режущие кромки ножей.
Онунд Хнуфа издал невнятное ворчание, каким предварял любое свое высказывание.
— Я вам и без всяких птах скажу, что нам предстоит страшная зима, — пробурчал он. — Зеленое вино в этом году замерзло на месяц раньше обычного.
Иона Асанес склонился ко мне, и я почувствовал на своей щеке его теплое дыхание.
— Кто такой белый ворон? — шепотом спросил он.
Я стал ему объяснять, что белый ворон — наряду с шумом кошачьих шагов, женской бородой, корнями гор, медвежьими жилами, рыбьим дыханием и птичьей слюной — представляет собой одну из тех диковинок, которых нельзя ни увидеть, ни услышать, но которые, тем не менее, существуют в нашем мире.
Хитрые карлики-цверги спрятали их в лишь им известном тайнике и извлекли всего однажды — когда нужно было изготовить Глейпнир, волшебную цепь для страшного волка Фенрира, грозившего сожрать вся и всех на этом свете. Чтобы навечно сковать волка этой цепью, богам пришлось пойти на хитрость. Один из них, а именно бог Тюр, вложил свою руку Фенриру в пасть в знак отсутствия злых намерений. Волк поверил в то, что боги вскорости освободят его, и позволил посадить себя на привязь. Когда же обнаружил обман, то в ярости откусил Тюру руку. Вот таким образом — ценой собственной руки — отважный Тюр спас наш мир от гибели.
Так вот, получив заказ от богов, карлики извлекли из тайника все свои сокровища и использовали их при изготовлении Глейпнира. Единственной вещью, которую они оставили нетронутой, было перо белого ворона, третьего питомца Одина.
Время от времени Одноглазый бог отсылает своих птиц в наш мир. Однако если Мысль и Память, Хугин и Мунин, всегда возвращаются к хозяину и нашептывают ему на ухо свои секреты, то белый ворон никогда так не поступает. Свободный, летает он над землей и стряхивает на людей свои белые перья — в мире тогда воцаряются особо холодные зимы, и все живое цепенеет от страха. Ибо послание белого ворона служит предупреждением о грядущей Фимбульвинтер, трехлетней зиме с жуткими морозами, за которой непосредственно последует Рагнарек — конец света и всего сущего.
— Так что, Воронья Кость обещает нам скорый конец света? — немедленно начал допытываться Иона.
Финн рассмеялся своим коротким и злым смехом.
— Нет, Козленок, — успокоил он встревоженного побратима. — Воронья Кость просто говорит, что птицы так думают. Но ты посмотри на этих пичуг, которые только и умеют, что ворковать и распевать свои песенки. Какая мудрость может уместиться в их крошечных головках? Так что я бы на твоем месте не придавал значения мыслям птиц.
— Птицы способны думать не только о песенках, — возразил Олав, и я снова вспомнил давно умершего Сигвата.