— Сюда, ярл Орм, — прокричал Олав, дергая меня за штанину. — Лезь внутрь.
Теперь я увидел, для чего он рыл снег. Под свалившейся телегой образовалось нечто вроде прохода — в точности, как двери у исландских землянок, — и ход этот вел внутрь, под телегу. Торкель тоже это увидел и двинулся ко мне. Стрелы торчали из него во все стороны, но, очевидно, не причиняли ощутимого вреда.
Только я успел подивиться такому чуду, как дело коренным образом изменилось. С Торкелем всегда так: в решающий миг удача отворачивается от него. Он был уже в трех шагах от меня, когда прилетела очередная — и последняя — стрела. Она вошла ровнехонько в левый глаз Торкеля и вышла чуть пониже правого уха, извергнув целый фонтан темной крови и раздробленных костей. Мой бывший побратим со стоном упал, привычно кляня злую судьбу.
Я не стал терять времени. Опустившись на четвереньки, я лихорадочно протискивался в выкопанный Олавом ход. Это было нелегко. Я чувствовал, что еще немного, и окружавшие меня сумерки превратятся в глухую ночь. Положение спас Воронья Кость, который умудрился-таки втащить меня под телегу. Некоторое время я лежал молча, лишь сбитое дыхание с хрипом вырывалось из груди. Злобно завывал ветер, в стены нашего хлипкого убежища колотилась разгулявшаяся пурга, отчего вся телега скрипела и сотрясалась.
Сил разговаривать не было. Я, похоже, ненадолго заснул… или, скорее всего, просто потерял сознание. Очнувшись, обнаружил, что Олав даром времени не тратил. Он подтащил три мешка и загородил вход в наше временное жилище. Один из мешков порвался, и из него просыпалось зерно. Ветер по-прежнему кидал снег в щели между досками, но задувать стало ощутимо меньше. Из этого я сделал вывод, что снаружи намело изрядные сугробы.
— Ну, что ж, — сказал я. — Зерно у нас есть, вода тоже — вон снегу сколько навалило. Если б удалось развести огонь, можно было бы испечь лепешки.
— Ну да, — ухмыльнулся Олав. — А если б к этим лепешкам добавить еще и мясо с подливкой, то получился бы пир горой. Да ладно… У нас есть черствый хлеб и остатки сушеного мяса. Так что с голоду не помрем, пересидим метель. Как думаешь, ярл Орм, долго она продлится?
Я неопределенно пожал плечами. По правде говоря, я и сам не знал, но признаваться не хотелось. В конце концов, Олав — при всех его необычных способностях — всего-навсего девятилетний мальчишка. Не стоит пугать ребенка, и так у него голос дрожит.
Я почувствовал жажду и пожевал немного снега. Еще одну снежную лепешку я приложил к больной ноге, надеясь, что ушиб окажется не слишком плохим. Проклятый Мартин — лягается, как строптивый мул. Ну, ничего, он, по крайней мере потерял свой башмак. В такую погоду ему тоже придется несладко. Надеюсь, он подохнет медленной и болезненной смертью, отморозив себе ту самую ногу, которой пнул меня.
Тут я вспомнил еще кое о чем. Котомка монаха — надо бы исследовать ее содержимое. Я подтащил к себе мешок, который сильно пострадал от удара мечом. Внутри лежал какой-то сверток, завернутый в грязный вадмаль. Ткань тоже превратилась в обрывки, и я попросту отбросил ее. Глазам моим предстало… Ха, я был почти уверен, что увижу обломок Святого Копья, за которым охотился монах. Но нет — внутри лежал мой собственный рунный меч. Очевидно, Мартин прихватил его, надеясь продать Свенельду все разом — и меня, и мой меч, служащий ключом к сокровищам Аттилы.
И я в очередной раз подивился причудливости замыслов Одина, который таким невероятным путем вернул мне мою собственность.
— Тот самый меч, который ты добыл в гробнице Атли? — спросил Воронья Кость, во все глаза глядевший на оружие.
Я повертел меч в руке, любуясь великолепной рукоятью и вырезанными на ней рунами. Даже при здешнем скудном освещении лезвие блестело, словно смазанное маслом. По всей его длине змеился затейливый узор — недаром меч назывался рунным.
— Он волшебный? — Олав протянул палец, чтобы коснуться клинка, но затем передумал и быстро отдернул руку.
Мальчик безмолвно наблюдал, как я снова заматываю клинок в тряпку. Без него, без моего рунного меча, стало даже как-то темнее в нашем убежище.
Потом мы долго сидели молча, прислушиваясь к завыванию ветра. Метель, похоже, и не думала утихать. В щели меж досок задувало, под стенками уже изрядно намело снегу. Голова моя все так же болела, но даже сквозь боль и дурноту я слышал, как мальчишка клацает зубами.
— Придвинься ближе, — сказал я. — Ты совсем замерз.
Олав не шелохнулся. Помолчав какое-то время, он выдавил из себя: