— Идём, сладкая.
Бэмби, держась за руку, послушно ступала следом. Когда подошли к спальне, где гостила в прошлый раз, она остановилась. Оглядев холл, спросила:
— А где твоя комната?..
Губы Бастиана расплылись в лукавой усмешке:
— Выше.
— Можно посмотреть?..
— Можно.
— Туда? — Бэмби указала взглядом в сторону лестницы. Бастиан, всё с той же усмешкой, кивнул.
Теперь вела Бэмби, а он шёл следом, страхуя при малейшем пошатывании. Преодолев лестничный пролёт на третий этаж, Бэмби остановилась перед стеклянными двустворчатыми дверями, занавешенными с той стороны дымчатым тюлем. Оглянувшись на Бастиана и получив одобрительно-подбадривающий кивок, мол: «смелее, девочка, у тебя сегодня карт-бланш» отпустила его руку, и распахнула сразу обе створки. Переступая порог, Бэмби зажмурилась. Чуть повела головой, вытянула шею, словно совершая таинство и вдыхая какой-то приятный запах. Так она застыла на несколько мгновений, а после, открыв глаза, медленно, даже жадно начала осматриваться.
В просторной, занимавшей весь этаж спальне, тех же графитово-чёрно-белых тонов, что и весь дом, изножьем к полукругу панорамных окон, под стеклянным потолком, на невысоком подиуме стояла кровать, которую Бэмби назвала «нифига себе громадиной». Помимо входной, в другом конце комнаты, за длинным многосекционным чёрным диваном, левее каменного инкрустированного камина, имелось ещё две таких же двустворчатых стеклянных двери занавешенных дымчатым тюлем — в гардеробную и хозяйскую ванную.
— Будто бальный зал… — Бэмби, пародируя вальс с воображаемым партнёром, закружилась в сторону кровати. — Ты всегда тут сам?
— Если интересует, есть ли у меня сейчас кто-то постоянный — то нет. — Бастиан наблюдал, облокотившись на входную дверь.
Бэмби улыбнулась, бросив взгляд через плечо:
— Ты всё время говоришь отвратительные вещи… Но, по секрету — мне нра-а-авится-я-я... кажется, уже даже не могу без этого… Я чокнулась.
«…По секрету — я прекрасно это знаю…»
— По-твоему правда отвратительна? — спросил Бастиан.
— Думаешь, хочется слышать, что есть кто-то непостоянный?
— Думаю, есть вещи, о которых следует говорить правду. Потому что я бы хотел слышать правду в подобных вопросах.
Бэмби, всё с той же улыбкой, качая головой, коснулась чёрного бархатного покрывала. Сперва кончиком пальца. Робко. Едва-едва. Затем, осмелев, провела ладонью, надавливая на ворс.
— Скольки?.. Шестиспальная?.. Зачем такая большая?..
Бастиан оставил вопрос без ответа. Узнать зачем такая большая можно только на практике.
— Бывает, ты такой грубый и жестокий, будто знаешь обо мне всю правду… — продолжила Бэмби, будто беседуя сама с собой. — Но ты ведь не можешь знать… Конечно, не можешь… Никто не знает…
«Это сейчас о девственности?..»
— Чего не знаю, и никто не знает?
— Всего… Это секрет. Я пьяна и отвязна сегодня. Говорю, что хочу. Делаю, что хочу. — Бэмби, раскинув руки в стороны, повалилась спиной на кровать. — Мягенько…
Бастиана происходящее откровенно забавляло.
— Как же тут пахнет тобой, — понизила голос Бэмби. — Я тону в этом запахе. Умираю и воскресаю.
— И чем же я пахну? — Бастиан присел рядом.
— Сандалом и ещё чем-то тёплым, древесным... Ладаном. Корицей. Чем-то пряным… — Бэмби зажмурилась и продолжила шёпотом: — Не знаю ещё чем. Но дуре-е-ю... А когда смотришь на меня, — она распахнула глаза и приподнялась на локтях, встречаясь с ним взглядом, — я вижу магию. Грязную. Тёмную. Прекрасную магию... И лучше бы мне завтра не проснуться, потому что после всего, что наговорила, больше не смогу смотреть тебе в глаза. А если не смогу, то незачем и просыпаться…
Бастиан рассмеялся. Искренне. Открыто.
— Бэмби, ты — нечто. Пить тебе категорически нельзя. Как Бэйсингер в «Свидании вслепую». — Он чуть склонился к ней. — Но, напоив, можно узнать много интересного…
— Обожаю этот фильм… Сейчас ничего такого не снимают. И так не играют… А пить мне нельзя. У меня непереносимость. Как у мамы. Как у её мамы. И мамы её мамы…
— Зачем тогда пила?
— Чтобы приехать к тебе, — сказала она, будто объясняя очевидное.
— Без доппинга — никак?
Бэмби по-детски покачала головой, нежась на покрывале. «Золотой момент» начинал выветриваться. Эйфория сменялась меланхолией, которая, как знал Бастиан, скоро перейдёт в сон.
— Что будет после этой стадии опьянения?
— Возможно начнёт тошнить.
— Это прекрасно.
— В школе… Там учились только девочки… У меня там была подружка. Лиззи. Ну это мы так её называли… А воспитатели, обращаясь к нам, всегда использовали полные имена и титулы… На самом деле у нас их не было, но для важности, нам приписывали титулы ближайших родственников… У Лиззи, как раз был… И вот. В старших классах мы тайно выбрались погулять. И раздобыли пиво и виски. Ужасные на вкус. Даже сейчас вспомнила и подкатывает… Бр-р-р… — Бэмби закатила глаза и передёрнулась. — И… да. Помню только, как допила пиво и сделала пару глотков виски… Как вернулись не помню. Дальше уже помню, как обнимала унитаз, а Лиззи, сама не в лучшем состоянии, держала мне волосы. Воспитательница… А мы попались на смене самой мерзкой... Она была валлийкой… знаешь… а валлийский язык состоит практически из одних согласных… И вот, бульдожиха… Мы так называли её... И вот, бульдожиха, пока меня выворачивало в унитаз, а Лиззи держала мне волосы, отчитывала нас всю ночь… Веришь? Она не замолкала ни на секунду, и ничем не помогала. И каждый раз, обращаясь, каркала на своём: «Yr Is-iarlles…» — что в переводе с вороньего «виконтесса»… — «Elizabeth Augusta Marguerite Mills...» А меня выворачивало ещё сильнее… И она, будто понимая от чего меня тошнит ещё сильнее, обращалась чуть ли не через каждое слово… Из ночного монолога удалось запомнить только это.